Сергей Григорьевич Розанов 
Алюта – воздушный слоненок

Сергей Григорьевич Розанов
Алюта – воздушный слоненок

Про Травку

Всем давно известно, что Травка – это мальчик. Однажды он пропал и чуть было не потерялся совсем. Однако, все обошлось благополучно. Правда, он пропадал целый день и целую ночь, но утром все‑таки нашелся. И сразу побежал в детский сад.
В детском саду ребята ничего не знали о том, что случилось с Травкой. А когда он рассказал, как ему пришлось поездить на настоящем паровозе и как он ночевал в трамвайном вагоне, им всем тоже захотелось поездить.
Ну, что же, и поездят когда‑нибудь. Каждый вырастет и сам может сделаться даже машинистом. А ночевать в трамвае – не обязательно.
Травка пришел из детского сада не поздно. Папа еще не вернулся домой. Мама одна была дома. Оказывается, она чуть не заболела, когда Травка пропал. Так она беспокоилась за своего сына. Травке пришлось рассказывать маме все по порядку. И про рыжего дядю, и про Солнечку, и про уборщицу Марью Петровну. А мама рассказала, как они с папой его разыскивали. Потом пришел папа.
– Папа, – сказал Травка, – а все‑таки хорошо, что я потерялся теперь. Теперь есть телеграф, телефон, газеты выходят каждый день, и все умеют читать. Вот бы меня и разыскали. А вдруг бы я потерялся сто лет назад? Ведь тогда ничего этого не было. Вы, наверное, меня совсем не нашли бы тогда. И я бы вас тоже никогда не увидел.
Мама промолчала. Она вспомнила прошлый день и прошлую ночь. Она смотрела на Травку и только улыбалась. А папа сказал:
– Нет, Травка. Сто лет тому назад все получилось бы очень просто: мы взяли бы охотничью собаку и живо отыскали бы тебя по следам. Все равно ты не мог уйти далеко. А вот если ты потеряешься лет через пятьдесят или даже через двадцать пять лет, тогда другое дело.
– Ну, через двадцать пять лет я буду совсем большой. Меня не нужно будет и разыскивать. Я сам найдусь.
На этом совсем было окончился разговор. Но папа вдруг улыбнулся и молча стал смотреть в окно.
Травке показалось, что папа смеется над ним или вспомнил что‑нибудь очень интересное и смешное. Он хотел спросить, почему папа улыбается, но папа заговорил сам.
– Это верно, сынок. Ты будешь большой, – я совсем старый, и наша мама тоже будет старушкой. Но может случиться, что будет жить тогда в Москве, в Петровском парке, другой мальчик. А звать его будут, как тебя, – Травкой. Но только он будет чуть‑чуть поумнее тебя.
Травка хотел уже обидеться, но догадался, что это шутка. А обижаться на шутку ни к чему. Тем более, что папа уселся поудобнее и начал:
– Слушай, я расскажу тебе один день новой Травкиной жизни.

Первый вечер

Разноцветные бусинки

Ребята детского сада, где учился Травка, играли под солнцем. Подъемная машина, которая называется лифтом, подняла всю группу из внутренних комнат дома прямо на крышу. А в группе были: Травка, Солнечка, насмешник Махрютка и еще дети.
Была осень. Холодный ветер гнал по небу рваные тучи. Солнце светило, но грело плохо.
Ребята были одеты тепло и красиво. Они были похожи на маленьких разноцветных летчиков. Все ребята были одеты по‑разному, только на груди у каждого из них краснели одинаковые октябрятские звезды. На белом резиновом полу, покрывавшем детскую площадку, был написан номер дома – 26. Цифры были такой величины, что можно было их прочесть с высоко летящего аэроплана. И на крыше, словно разноцветные бусы, брошенные на мраморную доску, бегали и прыгали октябрята.

Старая песенка не годится

Может быть, на эту картину и залюбовался летчик, аппарат которого остановился над самой крышей. Иначе что ему было тут делать?
Ребята бросили игру, подняли головы к небу. Кто‑то запел:

Аэроплан, аэроплан,
посади меня в карман!
А в кармане пусто. –
там растет капуста.

Травка тоже поднял голову.
В воздухе неподвижно стоял аппарат. Он совсем не был похож на птицу: крылья короткие, словно обрубленные, а над ними огромный пропеллер. Пропеллер вертелся не особенно быстро и был похож на крылья ветряной мельницы. Он с силой загребал воздух и не давал машине упасть на землю.
– Какой же это аэроплан? – сказал Травка. – Это не аэроплан, это автожир. Аэроплан не может стоять на месте: пропеллер все время тянет его вперед. А крыльями на быстром лету он опирается о воздух. Какой же это аэроплан?
Солнечка добавила:
– А потом, какая же это песня? Это старая‑престарая песня. Лучше уж петь так:

Автожир, автожир,
я – хороший пассажир!
Понесемся в облака!
Видишь – вот моя рука!

Травка, а за ним и остальные ребята подняли высоко вверх руки в разноцветных перчатках. Каждый из них ждал, что летчик вдруг и вправду спустится к ним на крышу и возьмет полетать как раз его.

Небесный слоненок

И действительно, автожир начал спускаться. Он спускался все ниже и ниже. Из‑за шума его мотора не стало слышно детских голосов.
Но дети все пели и поднимали кверху разноцветные руки:

Автожир, автожир,
я – хороший пассажир…

Из кабины автожира высунулся человек, одетый, как воздушный милиционер. Он замахал ребятам рукой. Ребята запрыгали от радости.
Тогда милиционер достал красный флаг и начал размахивать им над детскими головами.
Тут уже ребята не выдержали и громко, изо всей силы закричали „ура“.
Но, заглушая это „ура“, заглушая шум мотора, раздался пронзительный рев гудка. Это ревел гудок автожира. Он предупреждал об опасности.
Вдруг автожир ринулся в сторону, и вместо него над крышей очутился огромный разноцветный зонт. От зонта шли вниз длинные веревки. На этих веревках висел кто‑то.
С виду это был, пожалуй, и человек. На шее у него краснел даже пионерский галстук. Но только у него были толстые серые руки и ноги, а вместо лица – слоновья рожа с противным хоботом и громадными стеклянными глазами.
Девочки громко завизжали, рассыпались по площадке. Солнечка зажала уши руками и присела на пол.
Зонт плавно опускался прямо на ребят. Человек со слоновым хоботом начал перебирать ногами по воздуху. Можно было подумать, что он бежит по площадке, только не достает ногами пола. На секундочку зонт показался ребятам громадным разноцветным потолком, потом он, осел на крышу и закутал их своей мягкой шелковой материей.
Налетел порыв ветра и потащил материю по площадке. Некоторые попадали с ног. Махрютка запутался в длинных веревках и барахтался в них, словно карлик в великанских макаронах. Слоненок в красном галстуке набежал на Травку и больно ударил его хоботом по голове.
– Ты чего дерешься? – закричал Травка, а сам встал покрепче на ноги и хотел уже звать на помощь ребят.
Но слоненок не стал больше драться. Он тяжело дышал. Он тянул себя за хобот обеими руками. Было похоже, будто он хочет оторвать себе голову.
„Что же это я испугался? – подумал Травка. – Ведь это обыкновенный противогаз. Как же это я не догадался сразу? А если с красным галстуком, то, значит, пионер. Самый обыкновенный пионер на парашюте“.
Остальные ребята кое‑как выбрались из‑под парашюта и столпились вокруг неожиданного гостя.

Скажите – это Москва?

Слоненок повертел какие‑то винтики на шее, и вдруг его голова очутилась у него в руках. Хорошо, что это была круглая маска. А то было бы очень страшно. Маска закрывала по самые плечи настоящую девочкину голову. Оказывается, это, была пионерка.
Она подставила лицо ветру и широко раскрыла рот. Можно было подумать, что ей очень хочется пить и она пьет ветер. Потом она оглядела ребят, будто только что их заметила. Наконец она сказала:
– Здравствуйте, ребята! – И, увидев красные звезды на груди, добавила: – Будьте готовы!

Октябрята подняли руки салютом, ответили нестройно. Им очень хотелось узнать, что это за пионерка такая. А девочка снова заговорила:
– Скажите, ребята, это Москва?
Махрютка хихикнул:
– Нет, это Китай.
– Не болтай глупостей, – перебил его Травка. – Это Москва.
На лбу у Травки горело место, ушибленное хоботом. Он потер лоб. Было не особенно больно. Даже не обидно. Он уже понял, что пионерка ударила его нечаянно. Он вспомнил, что чуть было не полез с ней в драку, покраснел и сказал:
– А мы думали, что ты воздушный слоненок.

Алюта

Глаза пионерки широко раскрылись. Она закинула голову назад и захохотала так, будто ей не позволяли смеяться целый месяц.
Ребятам тоже сделалось очень смешно. Махрютка надел пионеркину маску и закричал из‑под маски по‑слониному:
– У‑гму‑гму…
– Ну, хорошо, – сказала пионерка, когда немного отхохоталась. – Пусть я буду воздушный слоненок. Это мне даже нравится. Только зовут меня Алюта. Ой, как я боялась, что раздавлю вас, когда опускалась на вашу площадку! Хотела пролетать мимо вашего дома и опуститься на улице, да опасно: там провода. Милиционер и махал вам и гудел, а вы ничего не замечаете!
Ребята подняли головы и стали глазами искать воздушного милиционера. Его автожир отлетел далеко в сторону. Издали автожир стал похож на человечка, сидящего на скамейке под зонтиком. Будто человечек свесил ноги и болтает ими от нечего делать.

Не с луны, а на луну

– А откуда она к нам прилетела? – спросила потихоньку Тюка, самая маленькая девочка во всей группе, и незаметно указала пальчиком на Алюту.
– Вот так к нам! Она не к нам вовсе прилетела, – зашептала Солнечка в ответ. – Она, наверное, нечаянно упала с луны.
А Алюта все‑таки услышала их разговор и засмеялась так же весело, как в первый раз.
Травка хотел выручить девочек. Потом ему нужно было показать, что в их группе не все такие маленькие и смеяться над ними нечего. Он сказал громким голосом, чтобы Алюта обязательно услышала:
– Сейчас день, на небе солнце. И нет никакой луны.
– Нет, ребята. Вижу я, что вы ничего не понимаете, – проговорила Алюта и стала поворачивать какие‑то кнопки на сером резиновом костюме, в котором она и правда была похожа на слоненка. – Я сама расскажу вам все по порядку. Дайте только немножко освежиться, а то мне стало очень жарко в скафандре. Дело в том, что я свалилась к вам не с луны, а с обыкновенного почтового стратоплана. Я только собираюсь лететь на луну.

Луна не маленькая

Травка чуть было не присел от удивления. Он, правда, слыхал, что скоро люди полетят на луну. Но никак не мог подумать, что такая обыкновенная девочка, Алюта, и тоже вдруг полетит. Остальные ребята – кто раскрыл рот, кто засмеялся. Даже Махрютка опустил слоновую маску и застыл на месте. А Тюка, малышка, спросила:
– Как же ты полетишь на луну? Ты такая большая, а луна совсем маленькая, меньше меня.
Алюта рассердилась.
– Не перебивайте меня, ребята, а то я не буду рассказывать. Луна вовсе не маленькая. Она не очень уж меньше земли. Если бы земля была величиной с арбуз, луна была бы с антоновское яблоко. Только луна очень далеко. Оттого она и кажется маленькой. Когда я спускалась сюда к вам, я была не очень высоко. И то вы мне казались только разноцветными горошинками. Автожир над вами казался воробьем, который хочет склюнуть горошинку. А на самом деле автожир громадный. Да и вы тоже не маленькие. Понятно вам?
– Понятно! Конечно, понятно, – поспешил сказать Травка. – Только…
Алюта строго посмотрела на него.
Травка поскорее зажал рот рукой, потому что вспомнил, что она не позволила перебивать. А ему очень хотелось спросить, на чем же Алюта полетит на луну. Неужели на этом зонте – парашюте? Ведь парашют не может летать кверху.
Но Травка скоро перестал думать об этом. Алюта рассказывала другое, но тоже очень интересное.

Домчи меня только до Циолковска

– Вы знаете, ребята, когда я в первый раз полетела на аэроплане? Мне тогда было всего три года. Мой папка, летчик, взял меня с собой.
Мы живем всегда в Сибири. Говорят, лет сорок тому назад от нашего города Ангарогэса нужно было ехать в Москву на поезде десять дней. А теперь я долетела до вас из Сибири в три часа. Здорово?
Наш самолет возит почту и спешные грузы из Сибири в Берлин, столицу немецких Советов.
А самолет у моего папы необыкновенный. Он даже называется по‑особенному – стратопланом. А почему – вы потом сами догадаетесь.
Когда я услышала в радиогазете, что будет полет на луну, думаю – полечу обязательно. Сказала ребятам в отряде, а они смеются. Тогда я стала просить папку, чтобы он позволил мне слетать на луну и обратно. До начала занятий еще дней двадцать, я как раз успею. А он говорит: – Лети, пожалуйста, ты девочка взрослая. Но кто тебя возьмет?
Я ему говорю тогда:
– Ты только домчи меня до Циолковска, откуда отправляется ракета на луну. А там посмотрим, может быть, кто‑нибудь откажется лететь, а я тут как тут. А может быть, меня и так возьмут, если я попрошу хорошенько.
Папка, наверное, не поверил мне, что я действительно хочу лететь, и засмеялся.
– Ну, что же, – говорит, – лети. Только я в Циолковске не останавливаюсь и из‑за тебя по дороге спускаться не буду. Хочешь, прыгай на почтовой посылке. На посылке парашют большой и тебя выдержит.
А я ему отвечаю:
– Зачем мне на посылке прыгать? У меня свой парашют есть. Ты его сам каждый раз проверяешь.
Папка говорит насмешливо:
– Ну, ладно, смотри, позвони мне с луны по телефону. И потом захвати, пожалуйста, оттуда маленького луненочка. Привезешь в школу в живой уголок – то‑то будет радости младшим ребятам!
Я отлично знаю, что на луне никто не живет. Вижу, что папка дразнится, но терплю. Потому, что если с ним поссориться, то он, конечно, ни за что с собой не возьмет.
И вот сегодня мы приехали ранним утром на аэродром в нашем городе Ангарогэсе. Папин самолет нас уже дожидался. Папа проверил, много ли бензина в баках. Послушал, хорошо ли взрывается в моторах смесь воздуха и бензина, хорошо ли моторы вертят пропеллеры. Потом мы все, кто собирался в пути прыгать с самолета, надели вот такие костюмы – стратосферные скафандры – и проверили противопустотные шлемы.
– Слоновые маски! – все‑таки перебил Махрютка.
Травка поправил его:
– Нет, противогазы!
– Не то и не другое, а противопустотные шлемы. Да вы слушайте дальше, или уже надоело?
– Нет, не надоело! – закричали все, и Травка громче всех. – Рассказывай, мы не будем перебивать.

А все‑таки я полетела!

Моторы ревели. Папка сидел в каюте управления. Туда нельзя входить даже мне. Ноги стало подпирать полом. Это, значит, самолет отделился от земли. Самолет покачнулся, наклонился моим окошком вниз. Земля за окошком поднялась стеной и стала похожа на большую географическую карту. Река Ангара показалась на этой карте узенькой блестящей ленточкой. Громадное озеро перед плотиной нашей электростанции засветилось небольшой серебряной тарелкой с отбитым краем. А сама плотина стала величиной с подкову.
Папка поставил самолет на автоматическое управление, а сам вышел ко мне. Он накинул мне на голову противошумный телефон и сам надел такой же. По этому телефону можно разговаривать при всяком шуме. Самолет ревел всеми моторами. Пропеллеры выли, загребая воздух. Без такого телефона разговаривать во время полета нельзя. Папа спросил:
– Ты что же, все‑таки не передумала? Будешь прыгать в Циолковске?
Я ответила, что конечно, буду. Тогда папа видит, что меня не переспоришь, и говорит:
– Надень, по крайней мере, запасный парашют. Мало ли что может случиться.
Я отвечаю:
– А зачем? Ты же проверял мой парашют еще сегодня утром.

В стратосфере жить нельзя

Тем временем наш самолет сам собой забирался все выше и выше. На земле уже ничего нельзя было различить. Только низко‑низко под нами виднелись тучи. А сверху сияло солнце. Оно было ярче, чем на земле.
Отец вошел в кабину управления, увеличил шаг пропеллеров. Лопасти пропеллеров повернулись круче и стали больше загребать воздух. Мне показалось, что кто‑то сильно вдавил меня в кресло. Это оттого, что стратоплан стал еще быстрее подниматься кверху.
Папин помощник обошел весь самолет, осмотрел окна и двери. Кабина стратоплана была закупорена так туго, что ни один пузырек воздуха не мог уйти из нее. Резина в оконных рамах сплющилась и вылезла из пазов, словно клей, когда приклеиваешь и намажешь слишком густо. Помощник включил аппараты, вырабатывающие воздух для дыхания и очищающие воздух, которым мы уже дышали.
Чем выше поднимался наш самолет, тем меньше воздуха становилось вокруг него. Воздух становился все реже. Пропеллеры завертелись быстрее. Отец пустил в ход аппараты, которые стали поддувать в моторы запасный воздух. Потом он еще увеличил шаг пропеллеров. Стратоплан рвануло вперед. Мы поднялись вверх на семнадцать километров – гораздо выше самых высоких гор. Мы пролетали по двадцать километров в минуту. Если бы мы летели над Москвой, мы пролетели бы ее скорее, чем человек вбегает по лестнице на пятый этаж. Мы летели в стратосфере.
В стратосфере жить нельзя. Если бы вдруг продырявилась стенка кабины, тот воздух, который мы захватили с собой, вырвался бы наружу, и нам пришлось бы плоховато: из носа кровь, из ушей кровь и даже из кожи кровь. И мы все умерли бы обязательно. Поэтому человеку, который собирается прыгать с самолета в стратосфере, нужно надеть предохранительный костюм – скафандр. Этот костюм так и называется стратосферным. А в противопустотном шлеме запас воздуха – вот в этой коробочке. Наденешь костюм, шлем, и в стратосфере не так уж страшно.
Алюта взяла из рук Махрютки свою маску. Хобот маски действительно оканчивался коробочкой.
– В ней воздух сгущенный, – сказала Алюта. – Его сжимают, он становится таким густым, как вода. Он так и называется „жидкий воздух“.
– Дай‑ка я его попью, – попросил Махрютка и потянул маску опять к себе.
На него все зашумели, и Алюта продолжала.

Прыжок

На стене кабины висела карта, покрытая стеклом. Города на карте были обозначены кружками. Под стеклом на карте полз небольшой серый самолетик. Он полз и показывал, в каком месте сейчас находимся мы. Как только самолетик подходил к какому‑нибудь городу, наш заведующий почтой доставал посылку с названием этого города, открывал небольшую комнатку в стене кабины и клал посылку туда. Потом он туго завинчивал дверь этой комнатки и поворачивал ручку. Снаружи открывалась другая дверца, и посылка падала вниз.
Я все ждала, когда мы подлетим к Циолковску. Сердце у меня билось так громко, что, если бы не ревели моторы, все бы услышали мое сердце. Честное пионерское!
Наконец, заведующий достал посылку с надписью „Циолковск“ – ту самую, на которой папка предлагал мне лететь. Он взял ее, поставил на пол и открыл дверцу выбрасывательной комнатки. А я – тут как тут. Потуже завинтила шлем, и прямо к дверце. Заведующий схватил меня за плечо, открыл рот. Было видно, что он орет изо всей силы. Только слышно все равно ничего не было. Его заглушали моторы. Заведующий хотел бежать к отцу в управление, да, видно, боялся оставить меня одну. Так и прыгал – то от меня, то ко мне.
Вдруг отец обернулся. Он увидел нашу чуть не драку с заведующим, замахал ему рукой, закивал головой, чтобы меня выпустили. Потом он приложил к стеклу записку: „Только не трусь. Телеграфируй в Берлин“. Я поняла, что это мне. Но во время спора с заведующим даже забыла, что можно трусить. Вот честное пионерское!
Заведующий пожал плечами и захлопнул дверцу. Я очутилась в темной тесной каморке. И посылка со мной рядом. А посылка большая, больше меня. И похожа на гриб. Грибная шляпка – это на ней сложенный парашют. „Ну, – говорю, – посылочка, значит, летим!“
Вдруг сразу стало светло. Воздух рванулся наружу и ударил меня по всему телу, словно мягкой подушкой. Я перевернулась через голову раз, другой, третий. Сквозь очки шлема я видела то фиолетовое небо с ярким слепящим солнцем, то белые облака земли, то серые крылья самолета.

Я приготовилась падать, но не падала. Я не сидела, не стояла, не лежала. Я медленно вертелась. И не падала. Я летела вперед, как камень, выпущенный из рогатки, так сильно поддал меня своим ходом наш самолет. А посылка летела недалеко от меня с серьезным видом. У нее в ноге тяжелый груз. Она не кувыркалась, а только покачивала головой, будто говорила мне: „Ай‑ай, как нехорошо!“

Совсем не страшно, если только не бояться

– Ой, как страшно! – прошептала Солнечка. – Ты испугалась?
Алюта ответила прямо:
– Испугалась. Но только самую маленькую малость испугалась.
– А я бы совсем не испугался, – вырвалось у Травки. – Ведь на груди парашют. Чего же тут бояться?
– Ну да. Это я сама подумала, – сказала Алюта. – Я уже раз сорок прыгала с парашютом. Тут ничего страшного нет, если только не бояться. Я оттого испугалась, что полетела не вниз, как всегда, а осталась рядом с самолетом. Но потом я вспомнила папину записку: „Не трусь“. Я вспомнила, что сама, сама прыгнула. Я закричала, что есть силы: „Вперед, вперед!“ и начала помогать себе руками, как крыльями.
Стало очень холодно. Ведь в стратосфере шестьдесят градусов мороза. Я вся закоченела. Однако, я не растерялась. Повернула на груди выключатель костюмной печки. В печке аккумуляторы, в них запасено электричество. Электричество пошло по тоненьким проводам, которые вплетены в мой костюм. Провода нагрелись, и мне сделалось тепло и даже как‑то уютно.
„Про аккумуляторы‑то мы знаем“, – подумал Травка, но все‑таки посмотрел на коробочку с выключателем у Алюты на груди. Коробочка была похожа на украшение. Выключатель на ней был словно красная ягодка.

Неужели парашют испорчен?

Алюта продолжала:
– Но самолет начал обгонять меня. Я почувствовала, что меня тянет вниз, к земле. Я дернула кольцо парашюта, но полетела вниз еще быстрее. Тут я испугалась по‑настоящему. Неужели парашют неправильно сложен? На посылке парашют тоже не раскрывался. Но я вспомнила, что он на замке и открывается сам собой только у земли, чтобы по дороге посылку не относило ветром.
Я летела вниз камнем. Дергаю кольцо, вырываю его прямо со злостью, и ничего – парашют не раскрывается. Вдруг гляжу – маленький зонтик парашюта раскрылся, но лежит на боку и падает вместе со мной. Тут я и вспомнила папин хороший совет – надеть запасный парашют. Не послушалась папу – вот дура! Сердце у меня екнуло и запело. Я подумала уже: „Вот как умирают!“ И даже нарочно перестала дышать. Честное пионерское!

На землю

И вдруг вижу, что маленький зонтик поднялся кверху и вытягивает за собой оранжевую и синюю материю моего парашюта. Ремни сильно рванули меня, а потом ласково подхватили подмышки. Это наполнился воздухом большой парашют. Он опирался о воздух и поддерживал меня. Я стала плавно спускаться. Тут только я перестала трусить. Оказывается, вот в чем штука‑то! Ведь там, наверху, в стратосфере, так мало воздуха, что зонту нечего было вобрать в себя. Он не мог распуститься. Оттого он и падал. И как это я раньше не догадалась? Зря только собиралась умирать.
– А почему же маленький зонтик раскрылся? – спросил Травка.
Алюта рассердилась:
– Не мешай, пожалуйста, потом будете задавать вопросы. Он на пружинке, маленький зонтик, это каждый должен знать.
Ребята опять сердито посмотрели на Травку. Алюта продолжала рассказ:
– Тут подул ветер, и чем ниже я опускалась, тем ветер становился сильнее. Вдруг он снизу надул парашют, как парус, и поднял меня снова в вышину. Он нес меня и раскачивал, словно на громадных качелях. В такую болтанку я еще ни разу не попадала.
– Весело! – негромко сказал Махрютка и даже запрыгал на месте.
– Весело‑то весело, только голова закружилась: уж очень долго я раскачивалась, пока подо мной не показались белые квадраты на крышах домов. А на квадратах – номера. Думаю – Циолковск. Хоть бы сесть поудобнее! А ветер несет меня все дальше. Мимо проносятся самолеты, я проплываю мимо автожиров с разноцветными огнями. Вдруг вижу – громадная широкая улица. Я сразу узнала ее по картинкам. Вот крошечный театр с лошадками на крыше. Вот Ленинская библиотека, а вот громадный Дворец советов с фигурой Ленина на самом верху. Ленин поднял руку кверху, словно указывает на меня. Тут я от радости закричала „ура“. А за Дворцом советов – река в нарядных берегах. А на реке пароходы, глиссеры, лодки, и еще пароходы, и еще лодки. Я не успела рассмотреть реку. Ветер рванул меня и понес в другую сторону. Думаю – какая же это река?
– Москва‑река! – закричали ребята радостными голосами.

Ребята решают помочь Алюте

– Ну вот, ребята, и вся моя история, – закончила Алюта. – А теперь я отдохнула, и мне пора в Циолковск. Кажемся, еще успею. Куда бы мне сдать эту амуницию? – Она показала на парашют и похлопала по стратосферному костюму. – Ну‑ка, вы, старые московские жители!
– Мы не старые жители, – сказала Солнечка. – Мы средние жители.
– Ничего, – вмешался Травка. – Мы в Москве давно живем, а она только что прилетела. Мы тебе поможем.
Ребята посоветовались между собой, и выяснилось, что без помощи старших им все‑таки не обойтись.
Травка подошел к стенке, на которой было написано:

ДЕТСКИЙ САД. ПЕРЕГОВОРНАЯ

В стенке была вделана круглая металлическая коробочка с дырками. Травка покрутил большой черный винт и сказал этой коробке совсем обыкновенно, будто он разговаривал с человеком:
– Октябрина Петровна, можно нам поговорить со справочным бюро?
В ответ послышался голос. Он раздавался из черного круга в верхнем углу стенки. Голос спросил:
– А вам по делу нужно поговорить?
Ребята было замялись, но потом громко закричали:
– Да! Да! Да!
– Тогда говорите, конечно, – позволил голос. – Только пусть пойдет кто‑нибудь один.
Это был голос Октябрины Петровны, руководительницы. А сама она в это время была в том же доме, но только в мастерской, на четыре этажа ниже. Она занималась там со старшими ребятами.
Перед ней на стене помещалась такая же коробочка и такой же черный круг, как на крыше. Это был микрофон и репродуктор. Комнаты детского сада соединялись с крышей громким телефоном. Октябрина Петровна разговаривала с Травкой по громкому телефону.
Этот телефон был устроен в детском саду, чтобы можно было позвать ребят с крыши или передать им что‑нибудь. И сейчас он пригодился.
Травка посмотрел на остальных детей.
Махрютка, а с ним еще несколько ребят разглядывали Алютин шлем с хоботом. Тюка закуталась в материю парашюта. Она все ждала, когда заметят, что ее нет, и начнут ее искать. Остальные столпились вокруг Алюты. Солнечка угощала Алюту апельсинами.
Разговаривать со справочным бюро досталось Травке.
Травка на лифте спустился во второй этаж и вошел в переговорную будку.

Радиотелефон

В переговорной будке была доска, очень похожая на ту, что стояла на крыше. Но только здесь было десять ручек, а под ручками цифры: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0.
На дощечке золотого цвета были написаны названия самых главных и необходимых мест: медицинская помощь, техническая помощь, аэропорт, управление погоды и другие названия. Против каждого названия стояли цифры.
Травка прочел:
„Справочное бюро – длина волны 1,46“.
Он перевел первую ручку на цифру 1, вторую на цифру 4, третью на цифру 6. Потом он повернул выключатель и сказал серьезным голосом:
– Вызываю справочное бюро.
Травкин голос попал в круглую коробку – микрофон.
Внутри микрофона была тонкая пластинка – мембрана. Пластинка задрожала от Травкиного голоса. С острия мачты, которая стояла на крыше дома, пошли невидимые электромагнитные волны.
Они домчались до антенны справочного бюро, и работник бюро услышал из громкоговорителя Травкин голос.

Справочное бюро помогает

Работник сказал в ответ:
– Справочное бюро вас слушает.
И его слова передались, тоже по радио, Травке.
Радиоволны летят с такой быстротой, что и Травке и работнику справочного бюро казалось, что они разговаривают, стоя рядом друг с другом.
Травка старался говорить басом, чтобы работник не подумал, что это шутит или шалит какой‑нибудь мальчик. (Такие случаи бывали).
– К нам на крышу упала Алюта. Она хочет лететь на луну.
– Ракета на луну отправляется сегодня, в двадцать часов, из аэропорта города Циолковска, – ответил работник скороговоркой. – Лететь никого не принимают.
Наверное, его спрашивали про это уже много раз, и он устал повторять одно и то же.
– А куда сдать парашют и костюм?
– Какой костюм? – сердито спросил работник.
– Алютин костюм. Ну, костюм воздушного слоненка.
Травка хотел сказать „стратосферный скафандр“, но забыл это название.
– Слоненка в зоологический парк, а парашют – в авиобазу. Адрес: Москва, 64, улица Туполева, 14. Радио – длина волны 3,47, – проговорил работник и выключил аппарат.
Травка хорошо знал улицу Туполева. Там они с папой получали костюмы и самолет, когда летали на совещание электромехаников в Горький.
Травка вбежал в лифт, закрыл поплотнее дверцы лифта, чтобы машина не остановилась по дороге, и нажал кнопку с надписью: „Крыша, быстрый ход“.
Он подбежал к ребятам с криком:
– Едем! Я знаю, куда сдавать вещи!
Потом он подошел к той самой доске и сказал:
– Октябрина Петровна, я поеду провожать Алюту. Я помогу Алюте. Вернусь через полчаса. Нет, через час.
Он подумал, что за это время ему удастся еще раза два послушать Алютин рассказ, и прибавил, совсем как Алюта:
– Вот честное пионерское!
– Поезжай, – сказал голос руководительницы. – Только возвращайся поскорее.
– Едем! – радостно вскрикнул Травка, и ребята начали собирать Алютино авиационное имущество.

Электричич

Ребята вместе с Алютой кое‑как сложили парашют. Шестеро понесли его на палках. Тюка тоже помогала. Махрютка все никак не мог расстаться со слоновой маской. Он отвинтил какую‑то крышечку на коробке с жидким воздухом. Оттуда со свистом вырвалась холодная струя. Коробка покрылась снегом. Алюта увидела это, отобрала у мальчика маску и осторожно понесла ее сама. Если сказать правду, ребята не знали, что им делать дальше. Все надеялись на Травку. Он ведь ходил разговаривать со справочным бюро. Но Травка и сам шагал не очень уверенно.
И когда перед ребятами очутился Электричич, они не испугались, а, пожалуй, даже обрадовались. Электричич раскуривал трубочку. Он посмотрел на ребят и проговорил довольно грозно:
– Куда это вы собрались, молодые люди?
Электричич заведывал электрическими устройствами на крыше дома № 26. Когда ребята подходили близко к аппаратам или поднимались по лесенке к проводам, обязательно появлялся Электричич. Обыкновенно он только начинал говорить: „Куда это вы, молодые люди?..“, как ребята уже неслись врассыпную, подальше от сердитого Электричича.
На этот раз ребята окружили Электричича и наперебой начали рассказывать ему, в чем дело. Он подумал было, что ребята затеяли новую игру в путешествия или во что‑нибудь еще. Но потом он ощупал парашют, взял из рук Алюты шлем, похлопал ее по стратосферному костюму и решил: нужно ребятам помочь. Он с силой вертанул в воздухе кулаком, будто отвинчивал трудную гайку, и сказал:
– Ну, ладно уж. Отправлю вас на самокатке.
Ребята, даже удивились, потому что кто‑кто, а Электричич никогда ничего не позволял. А тут он сам предлагал им помощь!

Самокатка

Самокатная дорога устроена очень просто. Крыши многих домов в Москве соединены рельсами. Рельсы идут от высокого дома к дому пониже, а потом еще пониже, и так до самой улицы. По этим рельсам вагончики катятся сами собой, как с горы.
На крыше дома № 26 стояла станция самокатки. Это была невысокая будка. Рельсы подходили к ней снизу, перекидывались через нее и снова опускались вниз. На стене будки виднелись круглые окошки фонарей. Сейчас фонари не горели, и казалось, что все они с черными стеклами. Ждать было скучно. Ребята стали считать хором:

Раз, два, три, четыре…
Мы на самокатке!
Раз, два, три, четыре…
Мчимся без оглядки!
Снова – раз, снова – два,
С крыши на крышу!
Не кружись, голова!
Ветер, дуй потише!

Это была считалочка для езды на самокатке. Чтобы не так захватывало дух. Ребята еще только ждали вагона, а уже запели песенку, как будто мчались по воздушной дороге: вниз – вверх, вниз – вверх…
Но вот на будке загорелся лиловый фонарь, и где‑то внизу раздалось негромкое урчание. Было похоже, что, не переставая, мурлычет огромная кошка. А на самом деле это приближался вагон самокатной дороги.
Электричич подошел к мраморной доске с ручками, колесами и приборами, похожими на часы.
Ребята знали, что это распределительная доска.
Электричич смотрит на приборы, поворачивает колеса, включает рубильники – распределяет электрический ток. Распределительная доска была за решеткой, чтобы к ней не подходили зря. Электрический ток – страшная сила. Если попадет в человека, то тряхнет так, что закричишь поневоле. И может даже убить.
А Электричич хорошо умел обращаться с приборами. Он спокойно отпер решетку, подошел к доске, взялся за рукоятку рубильника, похожего на большую медную вилку, и включил ток. Рельсы над будочкой станции стали сильным магнитом, и, когда подошел вагон‑самокатка, колеса вагона притянулись к рельсам и перестали вертеться. Вагон остановился.
– Только два места! Только два места! – закричали из вагона.
Ребята переглянулись. Никто не стал спорить. Алюта и Травка полезли в вагончик. А в вагончике и всего восемь мест. Проходы между скамейками забили шелком парашюта, но все‑таки весь парашют не уместился. Пришлось закутать в него троих незнакомых пассажиров. Они не ворчали. Им было интересно смотреть на пионерку в таком странном слоновом костюме и октябренка, который помогал ей изо всех сил.

Раз, два, три, четыре… Мы на самокатке!

Вдруг раздался очень громкий рев:
– Возьмите меня на самокаточку‑у‑у… Я давно не каталась на самокаточке‑е‑е… Хочу к Алюте на самокаточку‑у‑у… Почему Травка едет, а я не‑е‑е‑ет?..
Это ревела Тюка. Она успела уже подружиться с Алютой. А может быть, ей просто захотелось покататься – неизвестно. Только ребята быстро решили, что Тюка помочь все равно не сумеет, она маленькая, а помешать нечаянно может. А потом и мест в вагончике больше не было. Солнечка постаралась все это объяснить Тюке. Тюка всхлипнула несколько раз и перестала плакать.
Электричич выключил электромагниты, вагончик ринулся с места и покатился вниз по рельсам все быстрее и быстрее. Потом рельсы снова начали подниматься кверху. Вагончик так разогнался, что сам собой поднялся в гору, с размаху взлетел на следующий дом, перекатил через будочку‑станцию и снова ринулся вниз. Было очень весело смотреть по сторонам: дома то вдруг вырастали на несколько этажей, то снова будто уходили в землю.
Когда вагон спускался вниз, у Травки все‑таки захватывало дух. Он хотел вместе с Алютой спеть для храбрости считалочку и спросил ее:
– Тебе не страшно?
Алюта только улыбнулась в ответ.
– Вот, погоди, выучу тебя прыгать с парашютом, и тебе не будет страшно.
Травка представил себе, каково было Алюте падать вниз, когда у нее не раскрывался парашют. Он ухватился за поручни вагончика и почувствовал, какой вагон прочный и тяжелый, как уверенно катится по рельсам. И оттого, что вагончик катился сам, без всякого мотора, как санки с ледяной горы, Травке стало особенно весело, и не понадобилось никакой считалочки от страха. Можно было спеть песенку с радости, но колеса вагончика вдруг тихонько запищали, вагон замедлил ход и примагнитился на Свердловской площади.

Соловьи в мандаринах

Алюта и Травка сошли с самокатки. Перед ними открылся широкий и торжественный Ленинский проспект. Он напоминал широкую реку с длинным зеленым островом посредине. С берегов на остров были перекинуты высокие полукруглые мосты.
По проспекту не ходили трамваи. Автомобилей тоже не было видно. Вместо трамвайного громыхания и звона, вместо рева автомобильных гудков стояла осенняя тишина. Только музыка была слышна в тишине да ровно рокотали движущиеся ленты улицы.
Их шум не мешал музыке. Невидимые скрипки радовались и торопились куда‑то. Трубы пели молодыми голосами. Казалось, они выговаривали радостные и бодрые слова.
Остров посреди проспекта оказался зеленой аллеей. Дети спустились туда.
Два пионера работали у дерева. Они увидели, что Травка и Алюта еле волокут свой багаж. Багаж был интересный – разноцветный и шелковый. Да и Алюта была интересно одета.
Пионер спросил:
– Помочь вам, ребята, что ли?

Алюта не ответила. Она опустила скомканный парашют на песок, подошла к дереву, у которого работали пионеры, обошла его со всех сторон. Потом она пошла к другому дереву и быстро оглянулась на пионеров. Пионеры рассматривали парашют. Алюта потянула к себе оранжевый шарик, висевший на дереве, поскребла его ногтями, понюхала пальцы.
Из темнозеленой блестящей листвы выпорхнула серая остроносая птичка и уселась на той самой ветке, которую покачнула Алюта. Алюта стояла без движения. Птичка тоже не улетела, только повернулась к девочке боком и смотрела на нее черной бисеринкой глаза.
– Ты что, никогда не видела соловья? – спросил пионер за Алютиной спиной.
Алюта обернулась на голос. Птичка перелетела на другое дерево.
– Нет, я видала соловья. А это разве соловей? А потом – это какое яблоко, какой сорт?
– Да это же не яблоко, вот чудачка! – заговорил пионер так, как говорит иногда большой с маленьким, если маленький задает уж очень смешные вопросы. – Это не яблоко, это мандарин.
Алюта сама по запаху догадалась, что это не яблоко, но она совсем забыла, что в Москве растут мандарины. Я, может быть, просто не знала. Ей было неловко, что она такая незнайка.
Пионер заметил, что девочка краснеет и не может ничего сказать. Он громко расхохотался.
– Ты что думаешь, я неправду говорю, что ли? У нас еще мало мандаринов, а ты посмотрела бы, что у мичуринцев делается! У них на каждом дереве не меньше, чем по сто штук. Мичуринцы – это такое звено, имени Мичурина.
Пионерка, работавшая вместе с пионером, давно уже прислушивалась к их разговору, а теперь подошла поближе.
– А зато у нас соловьев больше. Это мы им дали в прошлом году четыре гнезда. А то бы у них и совсем не было соловьев.
Алюта слушала и ничего не понимала.

Солнечные запасы

– Да ты что, в первый раз в Москве, что ли? Или с луны свалилась? – не выдержал, наконец, пионер.
Алюта решила промолчать пока что насчет луны и лучше расспросить ребят побольше про Москву. Но пионера не пришлось и спрашивать. Он сам заговорил таким голосом, каким говорил Алютин папа, если она приносила из школы плохие отметки.
– Ведь это же всякий октябренок знает. Все сделано очень просто. Ты, когда спускалась на самокатке, не заметила разве, что на крышах лежат рядами черные трубы?
– А я думала, что это фабричные трубы, – ответила Алюта. – Такие они закопченные. Подумала еще, почему их так много на каждой крыше?
– Вот так фабричные, вот так фабричные! – засмеялась пионерка. – Разве фабричные трубы лежат?
Пионер перебил ее:
– Это трубы, собирающие тепло. Солнце нагревает в них воду. По ночам горячая вода перекачивается глубоко под землю. Там устроены такие громадные термосы, в которых вода не может остыть.
Пионеры наперебой стали рассказывать Алюте, как это все устроено. Они постоянно жили в Москве и разговаривали с Алютой, как ученые. Алюта даже пожалела, что ленится слушать радиогазету, в которой, наверное, про все это рассказывали. Она стояла перед товарищами, как маленькая глупая девочка. Оказывается, за лето солнце согревает так много воды, что уже десять лет тому назад все московские дома стали отапливаться солнечной водой. А потом инженеры решили провести трубы с горячей водой прямо под землю. Земля перестала промерзать зимой, и на улицах Москвы появились пальмы, мандарины и совсем уж диковинные деревья со сливами величиной в кулак и с цветами, которые красовались на деревьях круглый год. Пионеры повели Алюту дальше по аллее. Они показывали ей цветы, деревья и домики из проволочной сетки, в которых летали красные и зеленые птицы.
Приручать соловьев – это уж давно выдумали юные натуралисты. Сначала соловьи жили тоже в больших клетках, построенных вокруг кустов. Ребята входили к птицам, кормили их и никогда не обижали. Потом соловьиные детки и детки этих деток так привыкли к ребятам, что клевали муравьиные яйца прямо с пионерских ладоней. А когда в Москве совсем изменилась погода и исчезли морозы, соловьи перестали улетать на зиму.
– Теперь на наших деревьях нет ни одного червячка, – похвастался пионер. – Все благодаря соловьям.
Пионерка тоже похвасталась:
– А как они поют весной! По всему Ленинскому проспекту даже выключают радио, чтобы лучше было слышно соловьев.

Ракета отправляется в 20 часов

Как бы в ответ на эти слова, музыка по радио прекратилась. Алюта приготовилась слушать соловьев. Но соловьи не запели. Они и не могли запеть, потому что была осень, а соловьи поют только весной.
Отчетливый голос сказал по радио:
– ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПЕРЕРЫВ НА ПЯТЬ МИНУТ. СЛЕДУЮЩАЯ ПЕРЕДАЧА НАЧНЕТСЯ РОВНО В ШЕСТНАДЦАТЬ ЧАСОВ.
– Батюшки мои! – заторопилась Алюта. – Самое позднее в половине двадцатого мне нужно быть в Циолковске, у меня там важное дело.
– Ах, вот что! – догадался пионер. – В двадцать часов из Циолковска отправляется на луну звездолет. Ты не смотреть ли собираешься? У тебя билет есть? Вот счастливая! Ты расскажи нам на обратном пути, как это было. Мы каждый день здесь работаем. Спросишь звено „Соловьиные трели“. Это наше звено.
– А разве нужен билет? – спросила Алюта.
Ей стало тревожно. Если без билета даже и смотреть нельзя, то как же лететь без билета?
– Конечно, нужен, – сказал пионер. – Без билета всякий бы смотрел.
Алюте показалось, что пионер даже покачал головой, говоря эти слова. Словно она затеяла что‑то не совсем хорошее. Она чуть не расплакалась. Вся ее бодрость пропала.
Но все равно, нужно было сдавать парашют и стратосферный костюм. Плакать, во всяком случае, не следовало. Отец даже обрадуется, когда получит в Берлине телеграмму, что ей так и не удалось слетать на луну. Вот если будет дразнить, тогда можно и поплакать.
Алюта вместе с пионерами пошла к своим вещам. Вещи лежали на том месте, где она оставила Травку.
Только самого Травки не было видно.
Алюта забеспокоилась:
– Слушайте, ребята, вы не видали этого самого октябренка, который приехал со мной на самокатке?
– Да он сейчас только был тут, – настойчиво сказала пионерка из „Соловьиных трелей“. – Сию, сию минуточку тут стоял. Вот когда я подошла к вам.
Пионеры обошли несколько раз вокруг скомканного парашюта, покричали во все горло: „Травка! Травка!“ Спросили у других ребят, работавших на аллее.
Травки никто не видел.
Алюта совсем расстроилась.
– И все это я виновата. Заболталась с вами, а октябренок пропал. Вот я теперь и отвечай за него.
„Соловьиные трели“, как могли, успокаивали ее.
– А, может быть, он отправился домой? Ведь его, ты говоришь, не надолго отпустили. Вот он и вернулся. Во всяком случае, в Москве среди бела дня, да еще на Ленинском проспекте, октябренок пропасть не может.
На том и порешили. Было другое дело, поважнее. Нужно было придумать, как же быть Алюте.

Улица с берегами

Травка бывал и раньше на аллее Ленинского проспекта. Он приезжал сюда и с папой и с детским садом. Он видел мандариновые деревья и ездил с мамой слушать, соловьев. Он много раз проходил мимо пальм и розовых кустов. Он видел банановые растения, каждый лист которых в пять раз больше его самого. А когда часто видишь что‑нибудь даже очень интересное, то оно становится совсем обыкновенным. И вот только на улицу Ленинского проспекта Травка мог смотреть хоть три часа подряд. Улица так и оставалась необыкновенной.
Особенно интересно было подниматься над улицей по перекидному мосту. Он начинался со ступенек. Ступеньки сами собой ползли кверху. Нужно было только встать на ступеньку, взяться за ползущие перила и смотреть вниз.
Пока Алюта осматривала аллею, Травка решил прокатиться по перекидному мосту на ту сторону улицы, побыть там немного и подняться обратно.
Он встал на ступеньку и скоро был уже над улицей. Сверху люди кажутся очень занятными. Вместо лица видишь только макушку и плечи. Особенно смешно смотреть, как человек идет. Ноги выпрыгивают из‑под него, как на пружинках: вперед – назад, вперед – назад. Дрыг‑дрыг, дрыг‑дрыг… А если человек размахивает руками, то становится похож на жука‑плавунца. Ни трамваев, ни автомобилей не было на этой улице. Люди по ней шли только пешком. А то и просто стояли или даже сидели на удобных диванчиках. Но никто из людей на этой улице ни на секунду не оставался на месте. Их передвигала сама улица. Сама мостовая, сам пол улицы двигался, не останавливаясь, от площади Дзержинского к Дворцу советов.
Травка стоял на мосту. Его переносило через улицу. Было похоже, что он переправляется через речку с одного берега на другой.
Он подумал, что Алюта еще долго будет разговаривать с пионерами, и решил пока посмотреть на улицу‑самодвижку сбоку. Мост перенес его на неподвижный тротуар. Теперь ему снова показалось, что он стоит на берегу, а улица – это речка.
Люди, которые находились на улице, проплывали перед ним. Казалось, что они плывут стоя да еще играют при этом в веселые перегонки. Все принимали участке в этой игре: и взрослые и ребята в разноцветных костюмчиках. Даже няни из детских яслей с ребятами в шестиместных колясочках, похожих на автомобили. Даже старушка, которая сидела на диване и грелась на осеннем солнышке. Все играли в перегонки. И перегонял обязательно тот, кто находился дальше от Травки и ближе к зеленой стене аллеи.
Улица состояла из четырех широких лент. Травка знал, что серая лента, самая близкая к берегу, называется пешеход. Следующая, голубая, – велосипед. Третья, коричневая, – трамвай. А дальше лента, зеленая, – автомобиль. На „пешеходе“ стояла небольшая толпа народу, человек сорок. Они указывали друг другу на пальмы, на фонтаны, на громадные белые статуи, на вагончики‑самокатки, которые проносились у них над головами. Они улыбались, громко вскрикивали, радостно разговаривали между собой.
„Это, должно быть, экскурсия, – подумал Травка. – Они никуда не спешат и только все рассматривают“.
Экскурсия проплыла мимо Травки. Кто‑то помахал Травке рукой. Кто‑то закричал веселым голосом:
– Будь готов, октябренок!
– Всегда готов! – ответил Травка и отдал салют.
Потом прошел отряд женщин. Они шли с работы. Их синие рабочие костюмы были запачканы известкой и землей. Они хоть и устали, наверное, но не стояли на движущейся полосе, а шагали по ней в ногу. На ходу они подпевали радиомузыке. Впереди шла веселая девушка. Она задорно размахивала руками, и казалось, что от этого остальные поют звонче и согласнее. Движущийся тротуар переносил их с каждым шагом все дальше, и было похоже, что они не просто идут, а вот‑вот полетят ввысь.
Вдруг Травка увидел, что на третьей полосе, вдали, показался какой‑то очень знакомый человек. Он догонял и экскурсию и рабочий отряд. Вот он поровнялся с Травкой, обернулся в Травкину сторону. Травка узнал своего папу.
Вот хорошо‑то! Можно будет сейчас рассказать папе про Алюту, про то, что она собирается лететь на луну, а он ее провожает. Травка крикнул изо всей силы:
– Папка! Па‑па!.. Пап!..
Но папа уже обогнал экскурсию, обогнал марширующих работниц и скрылся за ними. Наверное, он не услышал Травкиного крика. Травке стало очень обидно. Даже в горле сделалось как‑то горько и неприятно. Он подумал:
„Я ведь сумею догнать папу. Нужно только попасть на четвертую, самую быструю ленту“.

Правила уличного движения

Травка вскочил на первый тротуар, разбежался по нему, прыгнул на второй, быстро догнал экскурсию и хотел было перебежать на третью ленту, но поневоле задержался. На стене большого дома горели разноцветные огненные надписи, рисунки, стихи. Некоторые строчки и рисунки исчезали – на их месте сейчас же появлялись новые. Это была световая газета. Травка прочел:
„Сегодня, в 19 часов 30 минут, включайте телевизоры. Смотрите и слушайте Циолковск. Отправление ракеты на луну будет видно всем“.
Травка читал газету, но помнил, что ему нужно догонять папу. Он, сам того не замечая, приблизился к третьей ленте и поставил на нее ногу.
Травкину ногу дернуло вперед, он пошатнулся, с размаху упал на спину и стукнулся затылком о тротуар… Хорошо, что тротуар был сделан из не особенно твердой резины, а то Травка, пожалуй, и не встал бы. А тут он даже и не ушибся. Хотя в голове у него все‑таки задело.
Кто‑то из прохожих поддразнил Травку:
– Эх, ты, такой большой, а не знаешь правил уличного движения! А еще октябренок!
Первое правило – на улице не зевай.
Травка зазевался, и вот теперь тер затылок руками.
Он стоял на третьей полосе, на той самой, где находился папа. Но папы уже не было видно. Папа был далеко впереди. Травка хотел было догнать его просто бегом, но ему было некогда. Ведь его ждала Алюта. Поэтому он решил не зевать, набрался храбрости, разбежался и перепрыгнул на четвертую, автомобильную полосу. Он сразу же стал перегонять тех, кто был на третьей полосе. Но Травке этого было мало. Ему хотелось поскорее поговорить с папой и вернуться к Алюте. Травка побежал, и движущаяся под ним лента еще поддавала ему ходу. В общем, Травка передвигался так быстро, как если бы он ехал на автомобиле. Поэтому четвертая лента и называется автомобильной дорожкой, хоть по ней никто не ездит на автомобилях. Автомобили на ней только нарисованы.

Вот ведь какой мальчишка!

Минуты через две Травка увидел папу. Папа стоял к нему спиной и разговаривал с каким‑то товарищем. И папа и товарищ были одеты в одинаковые костюмы, сделанные из шелка и резины. Такие костюмы не пропускают электричества. (Папа работал на электростанции).
Травка хотел незаметно проехать мимо папы, обогнать его, а потом выскочить ему навстречу с каким‑нибудь смешным криком. Он притаился и лукаво смотрел папе в спину.
Но папа вдруг обернулся, увидел Травку и быстрым прыжком перескочил на его полосу. Он был очень встревожен. Он закричал:
– Травка, что ты тут делаешь? С мамой что‑нибудь случилось?
– С мамой ничего не случилось, – удивленно сказал Травка. – А разве должно что‑нибудь случиться?
– Так зачем же ты здесь? Кто тебя послал? – тревожно спрашивал папа и даже схватил Травку за плечо.
– Я это, папочка, я пошел провожать Алюту. Она хотела лететь на луну и свалилась к нам на крышу. У нее парашют и костюм такой особенный. Она в нем похожа на слоненка. Стратосферный скафандр.
Травке так хотелось все как следует объяснить, что даже название Алютиного костюма вспомнилось само собой.
Папа продолжал горячиться:
– Так зачем же ты без спроса выходишь из дому? Кто тебе позволил? Вот ведь какой мальчишка!
Травка немножко обиделся на папу.
– Я вовсе не без спроса вышел. А потом я хотел помочь Алюте. Ей, небось, как страшно было, когда парашют не раскрывался. А я один знаю куда сдавать воздушное имущество. Вот меня и выбрали. Я скоро буду дома, папочка. Через полчаса. Скоро у нас в детском саду обед. Вот я и успею к обеду.
Папа только головой покачал от удивления, но успокоился, потому что понял, наконец, что ничего особенного не случилось. Он даже улыбнулся от радости, что у него такой храбрый и самостоятельный сын. Он сказал Травке:
– Ну, иди к своей Алюте и возвращайся скорей. Я тоже скоро буду дома. И ты мне расскажешь про Алюту и про все остальное.
Травка попрощался с папой и его товарищем и побежал к тому месту, где расстался с Алютой. За спиной он услышал, как папин товарищ сказал:
– Ишь какой у вас сынишка!
И потом папины слова о луне и звездолете. Впрочем, может быть, это говорил и не папа, потому что все кругом, кого ни послушаешь, только и говорили, что о полете на луну.

Тише едешь – дальше не будешь

Четвертая лента проходила рядом с аллеей, но попасть на аллею с нее было невозможно. Аллея была отгорожена решеткой. За решеткой виднелась сплошная стена колючих кустов. А главное, что лента двигалась очень быстро. Деревья аллеи неслись мимо Травки с такой быстротой, что казалось, будто они мчатся на мотоциклах.
Травка отбежал уже от папы очень далеко, но совсем не приблизился к тому месту, где оставил Алюту. Наоборот, лента относила его все дальше и дальше. Травка решил перейти на самую медленную ленту. Он повернулся, разбежался в ту сторону, куда шла четвертая лента, оттолкнулся ногой, перепрыгнул на третью ленту и… хлопнулся носом о тротуар. Падая, он отбил обе ладошки так, что они покраснели, словно им было стыдно.
Да и правда, было чего стыдиться. Сколько раз Травка читал плакаты с правилами уличного движения:

ПЕРЕХОДЯ С БЫСТРОЙ ЛЕНТЫ НА МЕДЛЕННУЮ, СЛЕДУЕТ РАЗБЕЖАТЬСЯ ПРОТИВ ХОДА ЛЕНТЫ.

Сколько раз читал, а вот, когда нужно, забыл. Может быть, это получилось оттого, что ему никогда не приходилось путешествовать по самодвижке одному, без провожатых.
Травка потрогал нос. Нос был цел. Хотя и побаливал. Травка перебрался с третьей ленты на вторую, со второй на первую. И все бегом. Он запыхался и пошел по первой ленте обыкновенным шагом. Но скоро заметил, что ни капельки не подвигается вперед. Слева от него стоял все один и тот же дом из золотистого камня. Справа, в аллее, за автомобильной дорожкой, виднелось одно и то же дерево, с большими розовыми цветами.
Никто не шел в ту сторону, куда шел Травка. Все проплывали ему навстречу. Какой‑то встречный длинный парень обернулся, пошел за Травкой, старательно шагая, и сказал ему в спину:
– Тише едешь – дальше будешь. От того места, к которому едешь.
Этот парень был, верно, насмешник. Но Травка и сам понял, что дело неладно: он шел по самому медленному тротуару, но все‑таки тротуар относил его назад. Вот и выходило, что он топтался на одном месте.
– Какой же я чудак! – вырвалось у Травки.
– Что правда, то правда, – произнес утвердительно парень.
Травка поджал губы, поднял голову и важно прошел мимо парня на неподвижный тротуар. Будто это вовсе не он чудак.

О том, как незаметно прошел целый час

Тот самый золотистый дом очутился перед Травкой. Это был Дом игрушек.
В одном окне были развешаны модели планеров, стратопланов, автожиров, парашютов, а среди них громадная модель звездолетной ракеты. И тут же инструменты, которыми можно было сделать все эти вещи. В другом окне были выставлены постройки и конструкции, а рядом разный строительный материал и еще инструменты.
Если сказать правду, чтобы осмотреть как следует весь дом, нужно было часа четыре, а Травка не простоял перед окнами и получаса. Он помнил, что его ждет Алюта.
Вдруг он услышал, как отчетливый голос сказал по радио:
– ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПЕРЕРЫВ НА ПЯТЬ МИНУТ. СЛЕДУЮЩАЯ ПЕРЕДАЧА НАЧНЕТСЯ В ШЕСТНАДЦАТЬ ЧАСОВ.
„Ого, – подумал Травка, – надо торопиться“.
Он поскорее направился к перекидному мосту, который виднелся невдалеке. Движущаяся улица шла навстречу Травке. Теперь‑то он знал, что делать: он пошел по неподвижному тротуару.
Оказывается, то, что недалеко на автомобиле или даже на трамвае, совсем не так близко, если итти пешком. Травка шел быстро и обгонял многих взрослых. Он совсем не смотрел по сторонам. Он даже устал, пока дошел до перекидной лестницы, и с удовольствием уселся на ступеньке. Но только это была не та лестница, по которой он переправлялся в первый раз. Свердловской площади не было видно.
Пока его переносило в аллею, он еще раз посмотрел, как люди‑головастики играют в перегонки.
На аллее Травка спросил первого попавшегося пионера, далеко ли до площади Свердлова.
– Нет, пустяки, минут двадцать ходу, – ответил пионер. – Да ты иди на самодвижку. В три минуты успеешь, если с перескоком. Правила движения знаешь?
На другой стороне аллеи самодвижущаяся улица шла в сторону Свердловской площади.
Но у Травки еще болели ладошки, и обидно ныл хрящик носа. Он вспомнил, как только что шлепнулся два раза подряд, и ответил, стараясь говорить повеселее:
– Нет, я лучше пройдусь пешечком. Мне торопиться некуда.
Травка говорил неправду, и пионер по голосу заметил это. Он прищурил один глаз и сказал:
– Только ты мандаринов не рви. Знаем мы этих прогульщиков пешечком.
У Травки лицо загорелось от обиды. Он хотел броситься на пионера с кулаками, но вспомнил, что сказал неправду, а значит и неправ. Он еле выговорил:
– Вот честное‑честное не буду. Правда‑правда никогда не беру без спроса и не порчу ничего общего.
И, чтобы не заплакать, зашагал особенно большими шагами.
Пионер посмотрел ему вслед, незаметно сам сорвал мандарин и сунул в карман. Потом он постоял немного и как ни в чем не бывало пошел за Травкой.

Все окончательно перепуталось

Травке пришлось итти довольно долго. Двадцать минут наверное давно уже прошли, когда высоко впереди показались рельсы воздушных самокаток. Они сходились к станции на Свердловской площади узенькими лучами. Травка прибавил ходу.
Вот и мост, по которому он уехал от Алюты.
Пионеров не было видно. Наверное, они ушли дальше. Травка забеспокоился. Он побежал по боковой дорожке. Нигде не было никого. Только вдалеке прогуливалось двое взрослых с ребенком. Травка снова бросился к тому месту, где расстался с Алютой.
– Да! Вот она! Конечно! – Травка увидел под деревом парашют, побежал к нему и радостно крикнул:
– Алюта! Алюточка! Воздушный слоненок! Иди скорее! Пора отправляться!
Никто не откликнулся ему в ответ. Травка наклонился над парашютом, стал его теребить, как будто в нем могла спрятаться Алюта.
На парашюте была приколота записка:

Травка понял, что Алюта ушла без него, и ему сделалось скучно‑скучно. Так было с ним один раз, когда у него вырвался из рук замечательный воздушный шар. Улетел, и нет его. Ни за что не поймаешь!
И тогда кто‑то произнес:
– Вот что, мальчик: я тебя обидел недавно. И вижу, что зря обидел. Ты наверное хороший малый. На вот тебе, съешь.
Травка поднял голову. Рядом с ним стоял пионер, тот самый, на которого он недавно обиделся. Пионер достал из кармана мандарин и протянул его Травке.
– Бери, а я завтра скажу на отряде, что обидел тебя ни за что и пришлось дать тебе мандарин. Да ты бери, не бойся. Я тебе из своих даю. Мне полагается из урожая. А урожай у нас большой. Я ведь мичуринец.

Травка давно уже не слышал, что говорит мичуринец. Он вообще перестал что‑нибудь слышать. Только будто издалека до него доносился негромкий говор: „ду‑ду‑ду‑ду…“ А в глазах появились разноцветные парашюты, воздушные дороги, фиолетовое стратосферное небо.
Но вот голос над самым ухом заговорил о мандарине. Травка не знал, брать ему мандарин или нет. А пионер проводил по щекам холодноватой мандариновой кожицей и просил ласково:
– Скушай мандаринчик на ночь и иди спать.
Только что‑то голос у пионера‑мичуринца очень знакомый. Или это мамин голос?
Травка открыл глаза. Перед ним стояла мама с мандарином в руках. Папа попрежнему сидел в кресле и улыбался.
Милые мои читатели или вы, милые слушатели!
Вы, наверное, уже забыли, что все происходившее с Травкой – это только папин рассказ. И папа так закончил его:
– Ну, путешественник в стране будущего! Завтра, если будет время, расскажу, что случилось с новым Травкой дальше. А сейчас пора тебе ложиться спать.
Травка, может, и упросил бы папу продолжать рассказ, но рядом стояла мама. Она держала в руках полотенце и зубную щетку. А с мамой в таких случаях спорить нельзя.
Травка улегся в постель, но только мандарина он есть не стал, а положил его себе под подушку.
Может быть, и правда, мандарин вырос в Москве, в аллее Ленинского проспекта!

Второй вечер

Снова в Петровском парке

Главная улица Петровского парка и сейчас хороша. Она похожа на будущий проспект Ленина. Посредине бульвар, а по бокам гладкое, словно пол в хорошей комнате, асфальтовое шоссе. По аллее бульвара идут люди пешком. Сбоку дорожка для велосипедистов. Дальше трещат мотоциклы. А по шоссе мчатся автобусы, троллейбусы и автомобили.
Шоссе ведет в Ленинград. Но редко‑редко кто ездит в Ленинград по этому шоссе. Даже на автомобиле долго ехать до Ленинграда.
По аллее идут Травка и папа. Травка держит папу за руку. Он ходил к автобусной остановке встречать папу и ведет его поскорее домой. Скорей! Скорей! Нужно ведь узнать: куда девалась Алюта? Доставил ли Травка парашют куда следует? Вернулся ли он домой тогда, когда обещал? А, может быть, с ним случилось что‑нибудь другое?
Все это выяснилось в тот же вечер. Папа рассказывал, а Травка слушал.

Сообразительный Петька

Пионеры вместе с Алютой решили, что о Травке беспокоиться нечего. Ну, в крайнем случае зайдет в любую телефонную будку и позвонит домой. За ним и придут, если нужно. Радиотелефоны, правда, есть только в больших домах, зато обыкновенный проволочный телефон – в каждой квартире. Так что Травка сумеет поговорить со своими домашними. Это уж наверное.
Пионеры перезнакомились между собой и даже успели подружиться. Оказывается, девочку звали Сольвейг. А пока она не совсем большая – Соловейкой. Мальчика звали по‑обыкновенному – Петькой.
Петька нашел в скомканном парашюте слоновую маску. Он сказал так, что Алюте сразу стало понятно, что он‑то все знает:
– Ишь ты, противопустотный шлем. А это кислородный прибор. Правда?
И вдруг он даже просиял:
– Послушай, да ведь ты не смотреть собираешься. Ты сама полетишь на луну! Я что‑то слышал, будто от пионеров тоже возьмут. А ну‑ка, надень!
И не успела Алюта ничего ответить, как он нахлобучил на нее слоновую голову и стал поворачивать девочку в разные стороны. Он кричал:
– Смотри, Соловейка, это – скафандр, костюм для полета на луну! В нем можно дышать, если вокруг совсем нет воздуха!
Соловейке было смешно смотреть на Алюту:
– Не то водолаз, не то слоненок на задних ножках.
Петька поднял голову кверху и заохал:
– Ох смотри, пожалуйста! Уже шестнадцать часов, а звездолет отправляется в двадцать. Она опоздает. Давай проводим ее на солено́!
Сольвейг тоже посмотрела на небо. На облаке явственно были видны громадные часы. Маленькая стрелка часов уже переползла цифру 15, а большая подходила к цифре 24.

Часы

Тут следует поговорить о часах. И зачем они оказались на облаке и почему показывали такие необычные цифры.
Про облако – совсем просто: летит, скажем, человек на самолете, и нужно ему узнать, сколько времени. А часы вдруг остановились. Не спускаться же на улицу! Тем более, всем известно, что самолетам между домами летать воспрещено. Я тут взглянул на облако, и сразу видно, сколько времени… Да и тем, кто идет по улице, всегда видны верные часы.
Другое дело – как приделать часы к облаку. Но и это просто. Не нужно их приделывать. Часы находятся на земле. Они помещены в прожекторе, а прожектор своим лучом посылает их в небо; Вроде того, как волшебный фонарь или киноаппарат посылает лучом картину на экран.
Кто‑нибудь ехидный, наверное, спросит: а если нет облаков, что тогда? Но ведь можно сделать искусственное облако. Часовой прожектор похож на пушку, и, когда на небе нет облаков, он стреляет совсем как настоящая пушка. Только не так громко. В небо летит бомба. Она разрывается в небе и выпускает из себя громадный клубок густого дыма. Если смотреть с земли, получается совсем как облако. И на это облако прожектор насвечивает часы.

На часах не двенадцать цифр, а двадцать четыре: Да оно и удобнее: после двенадцати часов дня считать дальше – тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… Тогда не приходится объяснять, вечером происходит дело, утром ил и ночью. Вместо того, чтобы сказать: „Шесть часов вечера“, говорят просто: „восемнадцать часов“. Не нужно говорить: „двенадцать часов ночи“, а просто: „двадцать четыре часа“. А после двадцати четырех часов начинаются новые сутки: час, два, три… Так и считают время до двадцати четырех часов.
– А ну‑ка, когда бывает на часах девятнадцать часов? Днем или ночью?
– В семь часов вечера, – ответил Травка (настоящий), посчитав немного на пальцах. – Да ты рассказывай дальше. Это мы в средней группе все уже знаем.
И папа продолжал рассказ.

Скорей! Скорей!

Алюта не слыхала того, что говорил Петька. На голове ее был надет шлем. Но сквозь очки она видела, как Петька радуется и торопится, как улыбается Сольвейг. Ей стало интересно, о чем они говорят. Она сняла свою маску и услышала Петькин крик:
– Скорей, Алюта, скорей! А то опоздаешь! Мы поедем с тобой на солено́. Ты возьмешь нас с собой. Мы только посмотрим на звездолет.
Алюта не совсем поняла, в чем дело, но Петька так торопился, что и она тоже заторопилась. Она сказала только:
– Давайте скорей, берите парашют. Мы отвезем его куда следует.
Сольвейг уже складывала парашют по всем правилам. Она научилась этому в пионерском отряде. Но Петька чуть не затопал на нее ногами:
– Некогда, некогда! А то опоздаем! Оставим парашют здесь. Алюта, пиши записку.
Они написали записку и прикололи ее к сложенному наспех парашюту.
– Соловейка, ты не боишься ехать в Циолковск? – спросил Петька.
Сольвейг задумалась на минуточку, а потом бойко отвечала:
– Нет, почему же? А маме мы позвоним по телефону.
– Ну, тогда бежим!
Петька схватил обеих девочек за руки и понесся к движущейся улице.
Ему очень хотелось попасть сразу на автомобильную, самую скорую полосу. Она проходила рядом с аллеей. Но прыгать на нее сразу было опасно. Нужно было сначала по движущемуся мосту переправиться на самый медленный тротуар. Петька все прибавлял ходу. Алюта еле поспевала за ним. Ей стало жарко. Костюм ее был сделан из самого легкого материала. Но все‑таки он был тяжеловатый. Алюте пришлось включить охладитель. По всему телу у нее пошли прохладные, приятные ветерки. Она почувствовала себя совсем бодрой и крепкой.
На движущейся лестнице ребята не стояли. Они бежали кверху, а потом, когда пронеслись над движущейся улицей, побежали по лестнице вниз. Ступени лестницы сами спускались и уходили из‑под ног. Было похоже, что плавно спускаешься с неба. А руки – это крылья.
– Скорее! Скорее!
Петька успокоился только тогда, когда они очутились рядом с решеткой аллеи, на самой быстрой полосе. Тут все немного отдышались.
Петька посмотрел по сторонам, начал было что‑то говорить, но замялся и только переступал с ноги на ногу.
– Ну, говори; говори! – подталкивала его Сольвейг.
– Алюточка, – выговорил, наконец, Петька, – надень, пожалуйста, шлем. Пусть все видят, что мы спешим не просто так, а боимся опоздать на луну.

Солено́

По названию солено́ похоже на что‑то соленое. Но это только по названию. На самом деле это магнитно‑железная дорога. Полностью она называется так: „Вторая опытная соленоидная трасса Москва – Циолковск“.
Вокзал солено́ похож на громадную розовую трубу, положенную набок. Стены его блестят, как стекла. В углублениях стен стоят мраморные фигуры ученых, изобретателей, инженеров, строителей, рабочих – всех тех, кто выдумал, изобрел, построил эту необыкновенную дорогу. А на крыше вокзала – громадные статуи Ленина и Сталина – великих вождей.
Ни на вокзале, ни около вокзала нет рельс. Далеко, против открытой трубы вокзала, на высоких железных конструкциях и просто на крышах домов построены громадные кольца. В этих кольцах толстые электрические провода. Провода накручены спиралью, как проволока на карандаш. Только карандаш величиной с башню. Спирали из электрического провода называются соленоидами. От того и вся дорога называется соленоидной. А чтобы было покороче, просто солено́.

Она – летящая!

На станцию солено́ вела тоже подвижная лестница – эскалатор. Но только около этой лестницы стояло четыре милиционера. Вокруг них толпились люди. Милиционеры прикладывали руки в белых перчатках к каскам и вежливо говорили:
– Простите, товарищ, а у вас имеется билет?
Ребята остановились перед милиционерами. Они не знали, что им делать. Сольвейг и Петька поглядывали на Алюту и ждали, что скажет она. Но Алюта ничего не говорила. Может быть она и говорила что‑нибудь, но через шлем плохо были слышны ее слова. Она тоже не слышала, о чем разговаривали вокруг нее. А около ребят собралась уже целая толпа. Даже один милиционер заинтересовался и подошел ближе. Алюта хотела снять шлем, но Петька замахал на нее руками и сам объяснил за нее:
– Она на луну летит, а мы ее провожаем.
Милиционер вдруг вытянулся, будто увидел командира или будто вышел дежурить на перекресток двух самых главных улиц. Он сказал:
– Так прощайтесь скорее. Поезд сейчас отходит.
Необыкновенная строгость послышалась Петьке в голосе милиционера. Он поскорее схватил Алютину слоновую руку и начал прощаться изо всех сил. А Соловейка обняла Алюту за шею и поцеловала стекло шлема, за которым виднелись Алютины голубые глаза.
Милиционер торопил ребят:
– Скорее, скорее! Не задерживайте товарища. Поезд сейчас отходит. Пойдемте, гражданин, я вас провожу. А то вам тяжело в костюме.
– Она не гражданин, а гражданка – постарался объяснить Петька. Но милиционер только махнул рукой. Все равно, мол, это не важно. Он быстро повел Алюту ко входу в вокзал. Другие милиционеры попробовали было спросить у Алюты билет, но вожатый ответил за нее коротко и серьезно:
– Летящая.
Милиционеры приложили руки к каскам. Лестница понесла Алюту с провожатым наверх.
У входа в вокзал разговаривали про Алюту:
– Ишь ты, легоньких набирают лететь.
– Еще бы, на луну! Шутка ли? Путь‑то дальний. Тут каждый килограмм имеет значение.
Вокруг Петьки и Соловейки собралось порядочно людей. Петька рассказывал, что маленький летчик в стратосферном костюме – это Алюта, пионерка из далекой Сибири. Что она бросилась на парашюте со стратоплана. Он рассказывал про Алюту так, как будто сам вместе с ней прилетел из Сибири и вместе с ней бросился с такой страшной высоты. Но все‑таки ему было обидно, что ему не пришлось поехать с Алютой, что не придется посмотреть отправление звездолета. А Соловейка была даже рада, что все так получилось. Ей, если сказать правду, не очень хотелось уезжать из Москвы, не спросив позволения у мамы.

Соленоидный поезд

Соленоидный поезд совсем не похож на обыкновенный. Его называют поездом, пожалуй, только по старой привычке. А на самом деле это один громадный железный вагон, похожий на дирижабль. Этот вагон пролетает по шестьсот километров в час. А то и больше. Ему, как и дирижаблю, приходится пробиваться сквозь воздух, словно сквозь плотную стену. Поэтому он и построен так, чтобы воздух легче обтекал его и не мешал ему на ходу.
Милиционер подсадил Алюту в вагон. За ней захлопнулась дверца.
Начальник станции посмотрел на часы, произнес:
– Отправляться!
Главный механик‑отправитель, который сидел за толстой стеклянной стеной, увидел сигнал и ответил:
– Отправляю!
Его голос усилился при помощи радио и был слышен во всем вокзале, в вагоне, где сидела Алюта, и даже на площади, где все еще толпился народ.
Потом механик взялся за большое колесо на распределительной доске и начал медленно его поворачивать. По спиралям соленоидов побежал электрический ток.
Электрический ток мчался по спирали, и в кольце соленоида образовалась громадная магнитная сила. Если бы неподалеку лежали железные иголки, ножницы, коньки, утюги, железнодорожные рельсы, они вихрем понеслись бы в середину соленоида. Но вокруг все было сделано из меди, алюминия, камня и стекла.
Только вагон, в котором сидела Алюта, был сделан из железа. Магнитные тормоза удерживали его на месте. Но вот тормоза постепенно ослабли. Вагон, похожий на дирижабль, двинулся с места, влетел в соленоидный тоннель и с силой вылетел из него.
Он полетел по воздуху, как пушечное ядро величиной с дирижабль. И, как ядро, он упал бы на землю. Но он приблизился к другому соленоиду. Электромагнитная сила втянула вагон в этот соленоид и выбросила дальше.
Так, от соленоида к соленоиду, и летел вагон.
Алюта ничуть не боялась. Она давно привыкла к быстрому лету. Пассажиры удобно сидели в мягких, красивых креслах. Алюта сняла с себя шлем. В вагоне громко и горячо разговаривали о звездолете. Не было слышно ни моторного, ни колесного шума. Не трясло и не качало. Даже не верилось, что вагон летит со страшной быстротой. Только за продолговатым окошком мелькали встречные соленоиды, совсем как телеграфные столбы на обыкновенной железной дороге.
Против Алюты сидел человек, одетый в костюм инженера‑летчика. Он выложил на столик мандарины, бутерброды и пирожки. Алюта старалась не смотреть на него. Он сказал:
– Не хочешь ли, товарищ?
Алюта начала говорить неправду. Сказала, что ей совсем не хочется есть. Но потом она решила, что стесняться нечего. Люди свои, воздушные.
Бутерброды были разных сортов. Пирожки оказались с вареньем. А когда Алюта принялась за мандарины, она вспомнила о Травке:
– Все‑таки нехорошо, что я его оставила неизвестно где. Мало ли что с ним могло случиться? Нехорошо.

Не очень хороший малый

И примерно то же самое думал Травка, стоя рядом с Алютиным парашютом. Он взял мандарин у мичуринца, положил его в карман, задумался и сказал:
– Нет, я не очень хороший малый. Я все‑таки отчасти плохой. Обещал Алюте помочь, а сам оставил ее одну. Что она теперь будет без меня делать? Она и Москвы не знает совсем. Как же мне ей теперь помочь?
– Во‑первых, нужно сдать парашют, – посоветовал мичуринец. – А, во‑вторых, она и без тебя обойдется. Она не одна. Видишь, здесь подписано еще: „Соловьиные трели“. Это наши ребята, из нашего отряда. А если наши взялись за дело, то уж будьте уверены!
– Хорошо, я буду уверен, – согласился Травка. – Понесем парашют.
И тут, наконец, парашют был сложен как следует. Он сделался похожим на ранец или на заплечный мешок, вроде тех, с которыми юные разведчики ходят путешествовать.
Мичуринец взвалил парашют на спину и сказал:
– Ну, пойдем. Я тебе его до метро доволоку. Уж так и быть. Я бы и дальше тебя проводил, да мне нельзя. Дела по горло, сам понимаешь. Я сегодня дежурный по аллее. Да ты знаешь, где улица Туполева? Ты, малыш!
– Не знал бы, не ездил… крупныш… – ответил Травка, стараясь говорить таким же грубоватым голосом, как пионер. Мичуринец молча посмотрел на Травку, и они пошли к станции метрополитена.

Под землей

Широкая мраморная лестница вела вниз под землю. Сияли чаши, наполненные электрическим светом. Они отражались в мраморных стенах. Потолок светился. Было похоже, что свет идет отовсюду.
Под землей всегда холодно, сыро и неуютно. А здесь, в залах станции подземной дороги, было радостно и воздушно, как в весенний солнечный день. Даже пахло цветами.
Здесь был первый подземный сад. Цветы и деревья росли здесь под электрическими солнцами.
Давно, еще в 1935 году, была закончена эта станция метрополитена. С тех пор и в Москве и в других городах было построено много линий метро. И скоро должна была открыться самая большая во всем свете подземная линия Москва – Ленинград.
Но это была первая станция, построенная рабочими Советского союза. Поэтому всякий человек, который входил сюда, чувствовал радость и торжество.
Травка и мичуринец подошли к перрону. Перед ними сам собой повернулся турникет и пропустил Травку на перрон. Мичуринец задержался за турникетом. Травка обратился к мичуринцу:
– А ты что же? Разве не поедешь?
– Я же сказал тебе, что мне некогда, – важно ответил мичуринец и перебросил Травке парашютный ранец. Потом он кивнул головой и добавил: – звони, пиши, радируй!
– Хорошо, я буду радировать, – согласился Травка. – Только как же, я не знаю твоей волны. Мальчик, а мальчик! Мичуринец! Крупныш!
Но пионер был уже далеко.
Подошел поезд метро. Травка с трудом поднял парашют. Кто‑то помог Травке влезть в вагон.
На передней площадке головного вагона водитель поезда повернул ручку. По трубам пошел сжатый воздух, и тогда сами собой с шипеньем задвинулись двери вагонов. Потом он начал повертывать ручки, которые находились перед ним на контроллере. Электрический ток пошел в моторы. Поезд тронулся.
Сначала он шел не особенно быстро, а потом все быстрее, быстрее. Гораздо быстрее, чем трамваи на земле. Под землей ничто не мешает. Нечего бояться столкновений с автомобилями или другими поездами. Метрополитен затем и построен, чтобы ездить людям быстро, удобно и безопасно.
Травка смотрел в окно. Стены тоннеля были выложены блестящими цветными плитами. Он проехал по голубому тоннелю и попал на Станцию Пальм. Здесь росли пальмы – громадные, уходящие под потолок. И маленькие – не больше обыкновенной елочки. На некоторых пальмах висели плоды.

Тут еще раз надо вспомнить, что все это только рассказ

Папа продолжал рассказывать. От нетерпенья Травка забрался с ногами на стул. Он спросил:
– И Травка уехал на метро?
– Ну, конечно, уехал!
– А Алюта одна мчится в соленоидном вагоне?
– Мчится, конечно.
– Почему же их никто не ищет?
– Погоди, милый друг, – сказал папа. – Ведь никто еще не подумал о том, что они пропали. Правда, Алютин папа, стратосферный летчик Железнов, давно прилетел в Берлин и ждал в берлинском аэропорте телеграммы от своей дочки Алюты.
Никаких известий не приходило. Он соединился с Циолковском, но ему сказали, что слет парашютистов ожидается перед самым пуском ракеты. А пока никто не спускался на парашюте. Никакой девочки в скафандре. Он забеспокоился, но решил подождать. Мало ли! Может быть, она опустилась среди поля. Чтобы дойти до города или хотя бы до первого колхоза и дать телеграмму, нужно ведь время.

Несчастье

Травкина мама пришла с работы домой в то же время, как и всегда. Она позвонила у двери и стала ждать топота Травкиных ног. Обыкновенно он бежал ей навстречу и сам отворял дверь. Мама даже приготовила руки, чтобы Травке легче было прыгнуть и обнять ее за шею. Но за дверью было тихо. Она позвонила еще раз.
– А я вот он! – раздался голос за ее спиной.
Но это был не Травкин голос. Мама обернулась.
Перед ней стоял папа. Он тоже вернулся с работы. Он тихонько подошел к маме сзади и хотел для шутки напугать ее.
Но мама не испугалась. Она продолжала ждать, что Травка откроет дверь.
– Очевидно, никого нет дома, – сказал папа и отпер дверь своим ключом. В квартире заливался телефонный звонок. Мама почувствовала беду. Она бросилась к телефону, но вызывали папу, а не ее. Она передала папе трубку. Папа сказал в телефон, как всегда:
– Алло! Слушаю!
Потом он вдруг изменился в лице и закричал в трубку:
– Что? Не может быть! Еду! Сию минуту еду!
Мама смогла только выговорить:
– Травка? Что с ним? Скажи, я же волнуюсь!
– Травка? – переспросил папа. – Я видел его сегодня на Ленинском проспекте. Он отправился с какой‑то девочкой, которая собирается лететь в звездолете на луну. Разве он тебе ничего не говорил?
– Нет, не говорил, – удивленно прошептала мама. – Ну, а что тебе сказали по телефону? С ним что‑нибудь случилось?
– Да нет, с Травкой ничего. На Москваленстрое авария. Я еду!
И папа быстро вышел на лестницу.
– Да ты хоть бы пообедал, – попробовала удержать его мама.
– Авария, понимаешь, авария, – проговорил только папа в ответ и помчался вниз, перескакивая сразу через три ступеньки.

Москваленстрой

Дело, по которому вызывали Травкиного папу, было действительно страшно важное и спешное дело. На строительстве Москва – Ленинград произошла авария.
Уже четыре года прошло с тех пор, как началось строительство самого большого во всем мире метрополитена – между Москвой и Ленинградом. На строительстве работало несколько сотен тысяч человек и много десятков тысяч машин. Самые лучшие машины и самые лучшие люди работали на строительстве. Да и было из‑за чего работать! Сотни тысяч людей и тысячи тонн разных грузов перевозятся из Москвы в Ленинград и из Ленинграда в Москву. Сколько угля для паровозов, бензина, электрического тока тратится на эти перевозки!
А после постройки метрополитена перевозка из Москвы в Ленинград или из Ленинграда в Москву не будет стоить ничего. Впрочем, будет, конечно, стоить, но на перевозку не нужно будет тратить никакой силы: ни бензина, ни угля, ни электричества. Вагоны будут ходить сами собой, без моторов.
Это, конечно, удивительно. Но дело в том, что если прорыть тоннель из Москвы в Ленинград по прямой линии, вагон покатится по этому тоннелю сам собой, как горошина по наклонной доске. Сначала он покатится медленно, а потом все быстрее и быстрее, пока не промчит половины расстояния между Москвой и Ленинградом. Тут наклон кончится. Теперь начнется подъем. Но вагон к этому времени раскатится так сильно, что с разгону доедет почти до самого Ленинграда. Тут все‑таки придется пустить в дело мотор. Но электричества на это придется тратить очень немного. Зато вся поездка из Москвы в Ленинград по новому тоннелю займет меньше часа. Можно будет жить в Ленинграде, а работать в Москве. Можно будет жить в Москве, а учиться в Ленинграде. В театр пойти – хочешь в московский, хочешь в ленинградский. А московские и ленинградские заводы будут все время помогать друг другу и работать еще лучше.
Вот такую‑то безмоторную дорогу и начали строить под землей.
Строить было очень трудно. Впервые людям приходилось проникать в глубь земли на десятки километров. В шахтах было жарко. Строители ставили холодильные машины. В шахтах появлялись ядовитые газы. Строители уничтожали их и громадными вентиляторами накачивали свежий воздух. По дороге попадались подземные каменные горы. Строители бурили камень и прокладывали в нем тоннель. Пловучие пески и подземные озера преграждали путь строителям. Строители замораживали пески, отводили озера в сторону и прокладывали тоннель.
Но на этот раз случилось такое, чего никто и никак не мог ожидать: в тоннель ворвалась горячая река.
Уже давно ученые заметили, что чем глубже опускался тоннель в землю, тем земля вокруг становилась горячее и горячее. Было заготовлено множество машин и приборов, вырабатывающих холод и вбирающих в себя лишнее тепло. Готовые части тоннеля обкладывались такими материалами, которые не пропускали тепла совершенно. Но никто не мог и подумать, что где‑то, совсем близко, протекает горячая река.
Река хлынула в тоннель. Работы остановились. Подземные галлереи наполнились паром. Погибло несколько человек. Воды в тоннеле делалось все больше и больше. Она бурлила, ревела и обжигала горячим паром. Уже было разрушено много подземных построек. Нужно было во что бы то ни стало остановить реку. Все машины были пущены в ход. Строители прекратили работу на других участках. Они все боролись с горячей рекой. Но вода бушевала и бушевала под землей. Машинам нехватало электрического тока. Строительство попросило помощи у Москвы, Ленинграда, у города Калинина, у всех городов, где были большие электростанции и много электрического тока.
Травкин папа работал на станции, которая давала ток московским уличным механизмам. Но и его спешно вызвали на работу. Он выбежал из дому и увидел автомобиль своей электростанции. Это была аварийная машина. На крыше ее находились складные лестницы для проверки проводов. Кроме того, там же помещался небольшой самолет со сложенными крыльями. Он был нужен для облета дальних участков электролинии.
Папа поднял руку. Автомобиль остановился. Машиной правил папин товарищ. Папа крикнул:
– Слышал, авария на Москваленстрое?
– Слышал, – ответил товарищ. – Тебе куда?
– Меня вызывают на станцию.
– А меня на восьмую шахту. Туда нет хорошего шоссе. Разгони машину. Я полечу на самолете.
Папа сел за руль, а товарищ по лесенке перебрался на крышу автомобиля. Папа дал самый быстрый ход. Машина понеслась по шоссе. Самолет на крыше автомобиля расправил крылья. Автомобиль несся так быстро, что самолету не нужно было разбегаться по земле перед тем, как подняться на воздух. Он просто отделился от автомобиля и полетел в сторону. Папа поехал на электростанцию, а его товарищ полетел на свой участок, к восьмой шахте Москваленстроя.

„Сами знаете, какие теперь дети“

Мама осталась дома одна. Она долго не могла понять, что произошло. Папа вдруг уехал и ничего как следует не объяснил. Травка все не возвращался домой. Какая‑то девочка собралась на луну. А, может быть, и Травка с ней вместе?..
Маме стало тревожно. Она подошла к телефону, хотела позвонить в детский сад. Может быть, Травка еще там? Задержался почему‑нибудь? Но в это время по радио раздался голос:
– ГРАЖДАНЕ, ВНИМАНИЕ! НА МОСКВАЛЕНСТРОЕ ПРОИЗОШЛА СЕРЬЕЗНАЯ АВАРИЯ, ЧТОБЫ ПОБЕДИТЬ ЕЕ, НУЖНО ОЧЕНЬ МНОГО СИЛЫ. МОСКВА ОТДАЕТ СТРОИТЕЛЬСТВУ СВОЮ ЭЛЕКТРИЧЕСКУЮ ЭНЕРГИЮ. СЕЙЧАС ПЕРЕСТАНУТ ХОДИТЬ ТРАМВАИ, РАБОТАТЬ ПОДВИЖНЫЕ УЛИЦЫ, МЕТРО И СОЛЕНО́. СОХРАНЯЙТЕ ПОЛНОЕ СПОКОЙСТВИЕ. КАК ТОЛЬКО НА СТРОИТЕЛЬСТВЕ НАЛАДИТСЯ РАБОТА, ТОК СНОВА БУДЕТ ДАН.
Мама поднесла к уху телефонную трубку, но станция не отвечала. Тут опять раздался голос по радио:
– ВО ВРЕМЯ СПЕШНОГО ПЕРЕКЛЮЧЕНИЯ МОСКОВСКОГО ЭЛЕКТРИЧЕСТВА НА ПОМОЩЬ МОСКВАЛЕНСТРОЮ, СИЛЬНЫЙ ТОК СЛУЧАЙНО ПОПАЛ В ТЕЛЕФОННЫЕ ПРОВОДА. ТОНКИЕ ТЕЛЕФОННЫЕ ПРОВОДА СГОРЕЛИ, ТЕЛЕФОННАЯ СТАНЦИЯ ПОВРЕЖДЕНА И ПЕРЕСТАЛА РАБОТАТЬ.
Маме стало еще тревожнее. Она зашла к знакомой в соседнюю квартиру и стала жаловаться ей:
– Подумайте, такое время, и вдруг Травки нет дома! Отец говорит, что мой мальчик чуть ли не на луну собрался лететь. Сегодня ведь отправляется ракета из Циолковска.
– А что вы думаете? – сказала соседка. – Возьмет да и полетит. Сами знаете, какие теперь дети.
– Нет, я его разыщу все‑таки, – сказала мама и вышла из дома. Она пошла в Травкин детский сад.
В детском саду ребята не расходились. Они с интересом ждали возвращения Травки. Травка все еще не возвращался. Руководительница Октябрина Петровна начала уже жалеть, что отпустила Травку провожать Алюту. Мало ли что еще может выдумать эта пионерка! Подумать только – прыгать с парашютом с такой высоты!
Октябрина Петровна решила позвонить в аэробазу. Но тут раздался по радио предупреждающий голос. Телефонная станция перестала работать. И ничего нельзя было узнать.
Пришла встревоженная Травкина мама. Ребята рассказали ей про Алюту и ее приключения. Мама встревожилась еще больше.
Солнечка успокаивала ее:
– Ничего нет страшного. Что может с ним случиться? Такой большой мальчик. Он ничего не боится. На луну его, конечно, не возьмут, а домой он придет обязательно. Что он, дороги не найдет, что ли? Смешно!
Махрютка хотел как‑нибудь развеселить Травкину маму. Он все старался придумать что‑нибудь занятное. Но ничего не придумывалось. А Тюка ходила с обиженным видом и говорила, при каждом слове наклоняя головку:
– Вот! Сами виноваты. Не посадили меня с ним на самокаточку. Я бы Травку от себя никуда не отпустила. И привела бы его домой. Я умею находить дорогу домой. Я сколько раз одна ходила из детского сада.
Но мама все не успокаивалась. Ей представлялись разные ужасы. То она думала, что, когда метро остановилось, Травка застрял в метро и теперь сидит там голодный и одинокий. То будто Травка поехал на солено́, и, когда электричество прекратилось, вагон солено́ упал с высоты на землю и разбился вдребезги. То вдруг ей представлялось, что Травка сам захотел испробовать Алютин парашют и из этого ничего хорошего не получилось.
Она не знала, что, прежде чем выключить ток, электрические станции предупредили и метро, и солено́, и управления подвижных улиц.
Все вагоны, которые были в это время в пути, дошли до конечных станций. А новых вагонов не пускали.
Движущиеся улицы остановились, но по ним тотчас же пошли автобусы. Автобусы подвозили тех, кто уж очень спешил.
Другие мамы пришли за своими детьми в детский сад. Они успокоили Травкину маму:
– Неужели кто‑нибудь в наше время может обидеть ребенка или дать ему заблудиться? Неужели пионерка, которая сама прыгает с самолета, позволит октябренку шалить с парашютом?
Это все было верно. Мама об этом и не подумала. Она немного успокоилась. Но ей все‑таки было грустновато. Она знала, что Травка действительно никак не может пропасть, но все‑таки беспокоилась о нем.
Ей вспоминались разные случаи, когда дети действительно пропадали и даже гибли.

Прошло много времени

Прошло много времени. Вдруг в радиорупоре послышался хрип и курлыканье. Было похоже, что радио прочищает горло.
Наконец, стал слышен отчетливый голос:
– ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ МОСКВА. РАДИОСТАНЦИЯ ИМЕНИ КОМИНТЕРНА. БОРЬБА С АВАРИЕЙ НА МОСКВАЛЕНСТРОЕ ПРОТЕКАЕТ УСПЕШНО. МОСКВА, ЛЕНИНГРАД И КАЛИНИН ОТДАЛИ НА БОРЬБУ С ПОДЗЕМНОЙ РЕКОЙ ВСЮ СВОЮ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИЮ. ПОЛЧАСА ТОМУ НАЗАД УДАЛОСЬ ЗАМОРОЗИТЬ ТУ ЧАСТЬ РЕКИ, КОТОРАЯ ПОДХОДИТ К ТОННЕЛЮ. НАСОСЫ ВЫКАЧИВАЮТ ВОДУ ИЗ ШАХТ И ПОДЗЕМНЫХ ГАЛЛЕРЕЙ, ПОМОЩЬ МОСКОВСКИХ ЭЛЕКТРОСТАНЦИЙ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА, СКОРО ПОЙДУТ ДВИЖУЩИЕСЯ УЛИЦЫ И НАЧНЕТ РАБОТАТЬ МЕТРО. ТЕЛЕФОННАЯ СТАНЦИЯ ВОЗОБНОВИЛА РАБОТУ.
Все прекратили разговоры и внимательно слушали радио.
Как только голос по радио умолк, мама бросилась вниз к коротковолновому телефону. Дети побежали за ней, чтобы тоже поскорее узнать, где же сейчас Травка и Алюта. Мама поставила радиотелефон на волну 3,47. Ей ответил хриповатый бас:
– Аэробаза вас слушает.
– Скажите, – сказала мама, – к вам не приходила сегодня девочка в лётном костюме, похожая на слоненка? И мальчик Травка?
Даже по радио было слышно, что человек, говоривший басом, удивился.
– Девочка, похожая на слоненка? Нет, никакой девочки‑слоненка не было. И Травки тоже никакой. Впрочем, не отходите от аппарата. Я сейчас позову дежурного.
Телефон замолк. Ребята не отходили от репродуктора. Они посматривали на Травкину маму. Солнечка шептала:
– Ничего. Ничего. Он наверное найдется.
У Тюки навернулись слезы.
Даже Махрютка перестал придумывать смешное.
И вдруг из репродуктора раздался женский голос:
– Да, да. Мальчик Травка приходил. Он, сам один, понимаете, принес на себе парашют. Такой молодчина!
– А нельзя ли его подозвать к микрофону? – спросила мама.
Ребята затаили дыхание. Им было очень интересно послушать по радио Травкин голос. Но говорила все та же женщина.
– Видите ли, в чем дело: сейчас у нас Травки нет.
– А что такое? – забеспокоилась мама. – Что‑нибудь случилось? Или он просто поехал домой?
– Нет, – ответили по радио. – Он улетел.
Махрютка от радости захлопал в ладоши:
– На луну улетел, вот молодчина!
– А я бы его ни за что не, пустила, – пропищала Тюка.
– Да погодите вы! – остановила их Солнечка. – Дайте послушать.
Из рупора доносились слова:
– Он улетел в Циолковск. Оттуда, как вам известно, отправляется сегодня ракета на луну.
– С кем улетел, на чем? – чуть не закричала мама.
– Подробно‑то я не знаю, – ответил голос. – Какая‑то девочка летит на луну, и он с ней как будто. Он что‑то рассказывал, и командир полетел с ним на дирижабле. Да вы не волнуйтесь. Если берут детей, значит, особенной опасности нет. До свиданья!

„Это не наш зонтик!“

Тем временем Травка действительно подлетал на дирижабле к Циолковску. Вот как это произошло.
С большим трудом Травка дотащил тяжелый ранец с парашютом до аэробазы. Он свалил его на ступени широкой лестницы, вытер лоб рукавом и подумал:
„Ну вот, сейчас одам парашют и поеду обратно в детский сад. Кстати и обедать пора. Жаль только, что не удалось попрощаться с Алютой“.
По лестнице то и дело пробегали люди в лётных костюмах. Одна летчица подошла к Травке и сказала:
– Ты что, мальчик, рассматриваешь парашют? Хочется, небось, прыгнуть? Погоди, вырастешь большой и будешь прыгать с неба как со ступеньки.
– Алюта не совсем большая, и то уже прыгает, – важно ответил Травка. – А я буду прыгать, как только стану пионером.
– Но все‑таки придется немного подрасти, – сказала летчица. – А сейчас ты кого ждешь?
– Я никого не жду. Я приехал сдавать Алютин парашют.
– Сдавать? – удивилась летчица. – Почему же ты один? Ну, пойдем со мной. Я провожу тебя, куда нужно.
И она провела Травку в большой светлый зал, где несколько человек раскладывали и проверяли разноцветные парашюты. Один из них взял парашют у Травки, осмотрел его и сказал:
– Да ведь это не наш зонтик. Смотрите, вот марка Ангарогэса. Да где ты его взял‑то, мальчик?
Летчики окружили Травку. Травке пришлось рассказывать про Алюту все с самого начала.

Веселый командир И. И. Катенин

– Да я же знаю Алюту! – воскликнул один летчик с орденом и большим треугольным значком на груди. – Такая боевая девчонка! Это Спартака Васильевича Железнова дочь. Заслуженного летчика республики. Неужто уже прыгает? А я летал с ней, когда она еще вот такой была. – И летчик протянул руку к самому полу.
Травка подумал даже, что таких маленьких детей, как показал летчик, и вовсе никогда не бывает.
– Ну, пойдем, брат, ко мне, – продолжал летчик. – Мы сейчас вызовем Железнова. В Берлин, говоришь, он улетел? Хорошо, вызовем и Берлин. Тебя как зовут‑то?
– Травка.
– Я так и знал. Пойдем, Травка. Ты по‑немецки здорово разговариваешь?
– Нет, не здорово.
– Я так и знал. Нужно учиться. На всех языках нужно уметь разговаривать. А то я раз лечу в Токио, – знаешь, город такой в Японии, – вдруг, слышу, мотор начинает шалить. Пришлось садиться. Спустился в поле. Бегут люди. Я их спрашиваю, где мастерская, чтобы машину починить, а они мне тащат рису. Я спрашиваю, далеко ли до Токио, а они мне несут молока. Так и пришлось опоздать по расписанию. Очень было обидно.
Летчик привел Травку в свой кабинет. На синей двери кабинета блестела серебряная дощечка: „Командир аэробазы И. И. Катенин“. В кабинете был радиотелефон. И. И. Катенин поставил ручку на длину волны берлинского аэропорта и стал говорить по‑немецки. Травка понял, что он вызывает Железнова. Но, очевидно, Железнова в Берлине не было, потому что командир сказал с досадой:
– Я так и знал! – И стал поворачивать ручку радиотелефона в разные стороны. Из рупора послышался голос:
– Московский аэропорт вас слушает.
– Я так и знал, – сказал командир. (Что бы ни случилось, он всегда говорил: „Я так и знал“.) – Скажи‑ка мне, товарищ, нет ли сейчас у вас в порту стратоплана Ангара – Берлин?
– Здесь, недавно снизился, – послышался ответ.
– И Железнов здесь? Заслуженный летчик республики?
– Здесь. Он все ловит телефоном разные города. Разыскивает дочку.
– Так давай его сюда скорее.
Радио пошуршало немного и заговорило другим голосом:
– Слушаю. Кто меня вызывает?
– Железнов, здорово! – закричал летчик. – Это говорит Катенин. Приволокли, понимаешь, мне твой зонтик.
– Какой зонтик? – удивился голос Железнова.
– Не знаешь? Ну, парашют.
– Алютин? А Алюта? Что с ней? Неужели она…
– Ну, вот, я так и знал, – перебил Катенин. – Я так и знал, что будешь волноваться. Летчику волноваться нельзя. Доктор не позволяет. Ничего с ней не случилось. Она себе здесь новых товарищей нашла. Да вот тебе расскажет сам Травка. Валяй, брат. – И он хлопнул Травку по плечу.
Травка раскрыл было рот, чтобы рассказать о том, как он познакомился с Алютой, как с ней расстался, но в это время в радиорупоре раздалось щелканье, свист, хрип и вдруг совершенно неизвестный голос произнес:
– ГРАЖДАНЕ, ВНИМАНИЕ! НА МОСКВАЛЕНСТРОЕ ПРОИЗОШЛА СЕРЬЕЗНАЯ АВАРИЯ. ЧТОБЫ ПОБЕДИТЬ ЕЕ, НУЖНО ОЧЕНЬ МНОГО СИЛ, МОСКВА ОТДАЕТ СТРОИТЕЛЬСТВУ ВСЮ СВОЮ ЭЛЕКТРИЧЕСКУЮ ЭНЕРГИЮ…
И дальше все то, что слышала Травкина мама, слышали ребята в детском саду и все остальные жители города Москвы.
– Я так и знал, – тревожно произнес Катенин, когда радио умолкло. – Посиди здесь, Травка. А я пойду распоряжусь, чтобы все, кто может, вылетали на помощь.
Он встал и быстро вышел из комнаты.

О том, как Травка чуть было не умер с голоду

Травка остался один. Он осмотрелся. В комнате было много странных приборов. На стенах висели чертежи. У одной стены на большой подставке стояло восемь пропеллеров. Все они были разные.
Травка потрогал пропеллеры, а к приборам не стал даже и подходить: он боялся их испортить.
Чертежи, которые висели на стенах, были непонятны.
Травке стало скучно. Он вспомнил, что в детском саду, наверное, уже пообедали. Ему очень захотелось есть.
Но тут отворилась дверь, и вошел человек в белом колпаке и белой куртке. Он был похож на доктора. Только у доктора обыкновенно бывает длиннее белый халат. Даже странно было видеть такого человека среди чертежей, металлических приборов и пропеллеров. Он держал в руках блестящий поднос. Он спросил:
– Это ты – Травка?
– Я, – ответил мальчик.
– А ну‑ка, Травка, скушай бычка. Командир приказал накормить тебя досыта, – сказал человек, и сразу стало ясно, что это повар. Он выложил перед Травкой на тарелку такой громадный кусок мяса, что Травка даже испугался. Однако, он взял ножик, вилку и храбро принялся за еду.
Когда Травка пообедал, повар собрал посуду и ушел. Травке опять сделалось скучно. Наверное, и мама давно пришла домой и ждет его, не дождется. И папа, может быть, пришел и рассказывает что‑нибудь интересное. Хорошо было бы хоть поразговаривать с ними по телефону. Но телефонная станция не работала. Метро и трамваи не ходили. Итти пешком, – пожалуй, и до ночи не дойдешь.
И вдруг Травка подумал:
„А что, если попросить командира И. И. Катенина отвезти меня домой на аэроплане? У него ведь аэропланов много, и он всеми ими командует. Вот будет интересно: меня даже и не ждут, а вдруг я вхожу и говорю: „Здравствуйте, я прилетел на аэроплане!“
И Травке уже представилось, как он пролетает над детским садом и видит ребят, играющих на крыше. Они кажутся ему разноцветными воробышками. Он помахивает им рукой и кричит:

Вы – ребята‑воробьята,
незаметные ребята.
А я сел в аэроплан,
потому что великан…

Ему так это понравилось, что он встал с кресла и пошел к двери искать командира Катенина. Но дверь сама отворилась перед ним, и навстречу ему вышел И. И. Катенин, а с ним другой человек, тоже летчик.

Спартак Васильевич Железнов

Этот человек сказал:
– Это ты – новый товарищ моей Алюты? Ну, давай познакомимся. Железнов – моя фамилия. А зовут меня Спартак Васильевич. – И он протянул Травке руку, такую жесткую, что Травка сразу понял, почему его фамилия Железнов. Даже рука у него была словно железная.
Железнов уселся в кресло, поставил Травку перед собой, похлопал его по плечам обеими руками.
– Ну, расскажи, расскажи, Травка… Как дочка‑то на крышу села? Ногами не грохнулась? Бежала по ветру ногами?
Травка вспомнил, что Алюта действительно как будто бежала по воздуху, и поспешно сказал:
– Бежала, конечно, бежала. Я сам видел, как она бежала.
Тут вмешался Катенин:
– Я так и знал, Спартак Васильевич, что ты не за дочку беспокоишься, а за то, как она исполняет правила при посадке.
Железнов сказал на это очень серьезно:
– Ну, а как же? Я оттого и позволил ей прыгать с такой высоты, что она у меня опытная. Никогда не допустит ошибки. Высоты бояться не нужно. Кто боится высоты, тот никогда не будет хорошим летчиком. А она у меня будет капитаном воздушного корабля.
Катенин заговорил таким голосом, будто хотел поддразнить Железнова.
– Что же, она у тебя и лунные правила изучила? Забыл, что на луне‑то совсем другие правила приземления или прилунения, не знаю, как сказать? Ты знаешь, что там парашюты недействительны, потому что и воздуха нет.
– Все это я знаю, – сказал Железнов, – а все‑таки думаю пусть проявит свою самостоятельность, лишь бы себе не навредила и других не обидела. А с луной – это глупости. Никуда она не полетит.
Тут уже Травка не выдержал. Он хоть и знал, что не следует мешать взрослым разговаривать, но тут прямо чуть не закричал:
– Как глупости? А вот эту записку вы читали?
И он протянул летчикам записку, ту самую, с парашюта, на которой прямо было сказано, что Алюта спешно улетает на луну.

Алюта в опасности

Железнов взял записку, прочел ее, повертел в руках и медленно произнес:
– Н‑да… Здесь что‑то неладно. И какие‑то „Соловьиные трели“ тут замешаны… Как бы, правда, ребятишки чего не напутали.
И он обратился к товарищу:
– Слушай, Катенин! Нет ли у тебя свободного самолета? Думаю все‑таки слетать в Циолковск. Она у меня такая, что возьмет да и правда полетит на луну. Был такой случай. Она на крыле летала. Я один раз обещал взять ее с собой в полет, а потом раздумал. И вот поднялся метров на тысячу, а мне встречный летчик кричит по радио: „Эй, Железнов! На крыле“! Вылезаю на крыло, смотрю – моя Алюта замоталась тросом и сидит, как воробышек. Только волосы треплются по ветру.
– В том‑то и дело, – проговорил Катенин. – А со звездолетом не пошутишь. Примотаешься тросом, домой‑то уж и не вернешься. Звездолет так набирает скорость, что человек при отлете становится раз в пять тяжелее. Тросом его обязательно перережет пополам.
Травке сделалось страшно. Он подошел поближе к Железнову, схватил маленькими пальчиками складку его кожаного рукава и стал ее нетерпеливо дергать.
– Спартак Васильевич! Спартак Васильевич!
Железнов посмотрел на него добрыми глазами, кивнул головой, а сам сказал Катенину:
– Так что давай мне самолет. Полечу в Циолковск, пока не поздно.
Травка взглянул на часы. До пуска звездолета оставался ровно час.
– Я так и знал, что тебе понадобится самолет. Только сейчас нет ни одного. Все улетели на аварию. С инженерами, с техниками, с рабочими.
– А на вашем стратоплане? – напомнил Травка.
Железнов задумался и ответил:
– Нет, на стратоплане нельзя. Очень близко. Такую сильную машину нельзя поднимать. Да и не доберешься до аэропорта сейчас. Я сюда мчался на автомобиле полчаса. Пока туда доедем, опоздаем. И моторы сейчас в проверке. Там работают механики.
Но Катенин все‑таки придумал, что делать. Он сказал:
– Есть у меня маленький дирижабль. Правда, водителя нет сегодня. Да я думаю, мы сами с тобой справимся. Как, Железнов, сумеем мы с тобой повести дирижабль?
Железнов только усмехнулся в ответ. Он умел летать на всяких машинах – заслуженный летчик Железнов. А вести дирижабль, по сравнению с полетом в стратосфере, – легкое дело. Он обнял Травку за шею и ответил:
– Вот и молодого человека захватим. Тебе приходилось летать на дирижабле?
Травка, сам того не желая, улыбнулся во весь рот:
– Нет, не приходилось.
От радости он даже позабыл, что ему давно пора домой.

Дирижабль

Оказывается, дирижабль был далеко. До него нужно было ехать на автомобиле по громадному аэродрому. Так называется поле, с которого поднимаются самолеты.
Четверо механиков выводили дирижабль из большого стеклянного дома с круглой крышей. Дирижабль передвигался по воздуху. Механики придерживали его канатами, чтобы он не улетел вверх.
Даже издали маленький дирижабль казался не очень маленьким, а порядочного размера. Но когда Травка с обоими летчиками подъехал ближе, то оказалось, что его можно было назвать маленьким разве в шутку.
– Вот так маленький! – сумел только выговорить Травка, когда они вышли из автомобиля.
И действительно, дирижабль был такой величины, что если бы вставить в него четыре трамвайных вагона один за другим, то все‑таки осталось бы еще место.
– Конечно, небольшой, – сказал Катенин. – Всего только пять человек поднимает.
Длинное тело дирижабля поблескивало серебром. Внутри оно было наполнено легким‑легким газом. Снизу к нему был приделан маленький домик, похожий на лодку с окошками. Этот домик так и называется гондолой. Гондола – это ведь лодка.
Железнов и Катенин быстро поднялись в гондолу по висячей лесенке. За ними вскарабкался и Травка. Катенин повернул ручку, и из больших металлических коробок полилась на землю вода. Прямо как из дождевой трубы во время большого ливня. Дирижабль делался все легче и легче. Механики отпустили канаты, и дирижабль поднялся вверх, как пузырик воздуха в аквариуме.
Железнов пустил мотор. Пропеллер дирижабля завертелся и стал загребать воздух. Дирижабль понесся вперед по направлению к Циолковску.
Под Травкой расстилалась Москва. Дома казались кубиками, поставленными в ряды. На черных крышах, накапливающих солнечное тепло, виднелись белые квадратики детских площадок с цифрами – номерами домов. Улицы были похожи на аккуратные бороздки. Сады и бульвары казались пучками травы, посаженными между кубиками. Река с пароходами напоминала выложенную стеклом канавку. И весь город был похож на громадную игру, в которую играют дети великана.
В алюминиевой гондоле дирижабля было светло, как в комнате. Шум мотора слышался будто бы издалека и не мешал разговаривать. Дирижабль плыл по воздуху и слегка покачивался от ветра.
Под гондолой была натянута антенна. Электромагнитные волны достигли ее. Из радиорупора раздался голос:
– ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ МОСКВА. РАДИОСТАНЦИЯ ИМЕНИ КОМИНТЕРНА. БОРЬБА С АВАРИЕЙ НА МОСКВАЛЕНСТРОЕ ПРОТЕКАЕТ УСПЕШНО. СКОРО ПОЙДЕТ ТРАМВАЙ И НАЧНЕТ РАБОТАТЬ МЕТРО.
Травка вспомнил о доме и заволновался. Он проговорил потихонечку:
– Мне бы домой сейчас. Или хоть поразговаривать с мамой по телефону.
– Ничего, Травка, успеешь, – сказал ему Железнов. – Вот найдем Алюту и доставим тебя домой. Скоро и Циолковск.

Инженер Стовбырь начинает объяснения

Посреди аэродрома города Циолковска на большой бетонной площадке стоял приготовленный к путешествию звездолет.
Строители звездолета осматривали его со всех сторон. Они залезали по лесенкам внутрь машины. Открывали и снова захлопывали дверцы.
Они гладили стены звездолета и заглядывали в окна, заделанные такими толстыми стеклами, что их невозможно, было бы выдавить никакими силами.
Все было построено так, чтобы звездолет мог долететь до самой луны и невредимым вернуться обратно на землю. Все было много раз осмотрено и проверено самыми точными инструментами.
Но строители еще и еще осматривали звездолет. Может быть, им просто было жалко расставаться с ним на целые три шестидневки.
Они строили его полтора года. Они любили его так, как родители любят своих детей.
Главный строитель, инженер Стовбырь, начал давать объяснения. Он говорил не только тем людям, которые стояли около него. Радиоволны разносили его слова по всей земле. Вот его слова:
– Товарищи! Вам, наверное, хочется увидеть, как отправится на луну наша межпланетная летательная машина. Но многие живут далеко и не могут приехать в Циолковск. Да и в самом Циолковске нельзя будет наблюдать; отлет аппарата вблизи, так как во время отлета находиться рядом с аппаратом опасно. Поэтому включайте телевизоры и смотрите на нас по радио.

Травка у телевизора

Травка и не заметил сначала, что на стене гондолы был приделан небольшой экран телевизора. Он был похож на обыкновенный экран, который бывает в кино. Но только он был поменьше размером. И он был не полотняный, а сделанный будто бы из стеклянных горошин. Если вглядеться поближе, то было видно, что каждая горошина – это малюсенькая электрическая лампочка.
Вдруг лампочки на экране засветились разным светом. На экране получилась картина, изображающая то, что происходило в Циолковске.
Правда, картина была составлена из множества разноцветных точек, но это совсем не было заметно. Люди на экране двигались и разговаривали.
Их голоса были слышны по радио и были даже громче обыкновенных человеческих голосов. А сами люди были маленькие, будто игрушечные.
Сначала Травке было очень смешно от этого, но он скоро привык и забыл даже, что он видит не настоящих людей, а только их изображения.
На пусковой площадке возвышалась громадина звездолета. Звездолет был по крайней мере раз в двадцать выше человека, стоящего рядом с ним.
Он был похож на белую сахарную голову, которые иногда бывают выставлены в окнах магазинов.
На самом верху звездолета блестели стеклами два выпуклые круглые окна. От этого он был похож еще и на глазастую рыбу, которая высунулась из земли и посматривает на небо. По стенам звездолета шли толстые круглые трубы и серебряные лесенки.

Инженер Стовбырь продолжал давать объяснения

– Вы спрашиваете, почему у звездолета нет крыльев? Как он полетит по воздуху без крыльев? На это я вам отвечу: в том‑то и дело, друзья мои, что он полетит не по воздуху. Воздух есть только у самой земли. А километров за сто от земли воздуха нет совсем. Там пустота. Эти сто километров мы пролетим в две минуты. И для этого нам крылья не нужны.
У звездолета нет и пропеллеров. Пропеллеры ведь загребают воздух, а я уже сказал, что воздуха по дороге не будет.
Отчего же полетит эта громадина? А вот смотрите.
Инженер взмахнул рукой. Рядом с ним появился громадный чертеж, на котором было нарисовано, как звездолет устроен внутри.
– Вы знаете, что звездолет называют еще и межпланетной ракетой. Он и есть ракета громадного размера. Почему летит ракета? А вот почему: внутри у нее устроен канал. Посмотрите на канал звездолета. (В это время на чертеже засветилась зеленым светом самая середина звездолета. Стало похоже, будто внутри у него стоит громадная зеленая труба). В этой трубе взрывается газ. Труба закрывается сверху, а снизу открыта. Сила взрыва и толкает ракету.
Во время этих объяснений труба на чертеже наполнилась красным светом, похожим на огонь. Огонь разделился на множество красных стрелок. Стрелки забились во все стены столба. Они вырывались снизу столба огненным хвостом и ударяли в самую его верхушку с такой силой, что рисунок ракеты на чертеже словно не выдержал этой силы и начал подниматься кверху.
– Понятно? – спросил инженер Стовбырь.
– Понятно! – закричал Травка.
Но Стовбырь, конечно, не услышал его. Если бы он услышал все голоса, которые прокричали ему „понятно“, то, наверное, у него долго бы еще звенело в ушах.

Поглощающая сторона

В это время к инженеру Стовбырю подошел человек в стратосферном костюме. Он сказал инженеру что‑то на ухо. По радио не было слышно, что он ему сказал. Инженер что‑то спросил у человека, тоже потихоньку. Они переговаривались довольно долго. Сколько Травка ни прислушивался, он услышал только три слова: „На поглощающей стороне“. А после этого Стовбырь сказал:
– Ну хорошо, потом разберемся. – И громко стал продолжать объяснения:
– Вы уже знаете, что между землей и луной страшный холод. Но солнце светит и там. Оно не греет, потому что там ему нечего греть. Ведь там пустота. Нет совершенно ничего. Но когда мы появимся там, солнышко, конечно, будет нас греть. Мы даже боимся, как бы нам не было чересчур жарко.
Поэтому мы и сделали одну сторону нашей ракеты такой белой и блестящей, как зеркало. Она будет отбрасывать солнечные лучи. Эта сторона так и называется – отражающей. А другая сторона зато будет вбирать в себя солнечные лучи. Она будет нашей печкой. Когда нам захочется погреться, мы будем поворачиваться к солнцу другой стороной. И кушанье себе будем готовить тоже на этой солнечной печке. Вот осмотрите, пожалуйста, поглощающую сторону.
Инженер нажал кнопку, и сахарно‑серебряная ракета вдруг начала медленно повертываться, как глобус перед классом, полным ребят. Оказывается, с другой стороны она была черная, как уголь. Даже, пожалуй, еще чернее. На ней сияли только два другие круглые окна и поблескивали лесенки. На одной лесенке сидела фигурка в сером стратосферном костюме.
Инженер Стовбырь посмотрел на нее, поманил ее рукой и сказал:
– Пожалуйте сюда.

Фигурка продолжала сидеть неподвижно. Тогда инженер повторил очень строго.
– Вы, вот именно вы, пожалуйте сюда.
Фигурка приподняла свой шлем и переспросила:
– Я? Вы меня зовете?

Очень большая неприятность

Травка увидел это на экране и не поверил своим глазам. Он бросился к Железнову, который стоял у моторного управления.
На экране шевелилась Алюта, и по радио раздавался ее голос:
– Но мне очень хочется полететь. Возьмите меня, пожалуйста. Мне даже мой папа позволил. Отец разрешил. Вот честное пионерское!
– Положим, я ей ничего не позволял, – проговорил Железнов. – Только что не запрещал, правда.
Но его слов не слышал никто, кроме Травки и командира Катенина, которые находились на дирижабле. А разговор между Алютой и Стовбырем разносился радиоволнами чуть ли не по всему миру.
Говорил Стовбырь:
– Вот образец того, как недисциплинированность и ненужное удальство могут помешать большому делу. Ну, что стали бы мы делать, если бы вдруг обнаружили эту молодую гражданку у себя в ракете во время полета? У нас же все рассчитано. Из‑за нее мы могли бы не долететь. Выбрасывать ее на всем ходу? Как будто бы жалко. А если бы она прицепилась к аппарату снаружи, она погибла бы при самом нашем отлете. Тоже ни к чему.
Алюта стояла, низко опустив голову. Ее голоса не было слышно. Вдруг на экране появились два милиционера. Они что‑то сказали и Алюта пошла за ними.
Скоро она вместе с милиционерами вышла за край экрана, и ее не стало видно совсем. Травка потянулся к экрану рукой, хотел вернуть Алюту обратно, но этого сделать было нельзя.
– Ну и девчонка! – с досадой проговорил Алютин папа и сердито выключил экран телевизора.
Травка вспомнил, что и он сам, вроде Алюты, улетел почти без позволения. У него загорелись уши. Он даже топнул ногой от неприятности. Ему захотелось сделать что‑нибудь очень хорошее, чтобы было не так стыдно.

Что было видно на экране через зрительную трубу

Все так же тихонько рокотал пропеллер дирижабля. И. И. Катенин направил вниз, на землю подзорную трубу. Чтобы было хорошо видно не только ему одному, он соединил подзорную трубу с экраном телевизора. На экране понеслись зеленые квадраты садов, серые полоски дорог, темные рощи и громадные желтые поля. На полях кое‑где работали машины. Вот садов стало больше. Показались частые домики. Дирижабль подлетел к Циолковску. Вскоре стал виден знаменитый Циолковский аэродром.
Вокруг громадной круглой площадки стояла тесная толпа народа. Звездолет стоял посредине площадки. Он казался сверху не высоким, как сахарная голова, а круглым, похожим на большую кнопку электрического звонка.
Катенин медленно поворачивал винты у зрительной трубы. Предметов на экране становилось меньше, но зато каждый предмет делался крупней и отчетливей. Чтобы видеть все не сверху, а сбоку, Катенин отвел дирижабль немного в сторону. На экране показались два серебряных звездолета, а между ними на черной арке, покрытой горящими звездами, серебряные буквы:

СТАНЦИЯ МЕЖПЛАНЕТНЫХ СООБЩЕНИЙ ИМЕНИ ЦИОЛКОВСКОГО

Это были ворота – вход на главную отправительную площадку, с которой должен был подняться звездолет.
Из ворот вышли два милиционера. С ними шла девочка, напоминающая в своем сером костюме слоненка на задних ножках. Травка сразу узнал Алюту. Милиционеры остановились, посмотрели во все стороны. Вдруг откуда‑то сбоку к ним подбежала женщина в синей шляпе и в голубом костюме. Шляпа у нее была надета не так, как всегда. Волосы растрепались и падали на лицо. Даже на экране было видно, что она сильно встревожена.
– Мама! – крикнул Травка изо всей силы.
Но мама не могла услышать его.

Мама

А это действительно была Травкина мама.
Как только в Москве снова появилось электричество и все снова заработало, мама отправилась на станцию соленоидной дороги. Сначала ее не хотели пускать на поезд: у нее не было билета в Циолковск на праздник отправления звездолета. Но когда она сказала, что у нее пропал мальчик, что он пробрался в Циолковск и вместе с какой‑то пионеркой собирается лететь на луну, ей разрешили поездку в железном соленоидном вагоне. Она примчалась к аэродрому. На самую площадку отправления ее не пускали. Да оно и понятно: она спрашивала про мальчика, но ни на звездолете, ни вокруг него не было и не могло быть детей.
– Но вы поймите! – говорила мама и прижимала руки к груди, чтобы ее лучше поняли. – Поймите, он летит не один. С ним девочка в стратосферном костюме. И уже большая девочка, пионерка.
Один из милиционеров, охраняющих входы, задумался и спросил:
– В костюме, вы говорите? А ведь и правда, все может быть. Нам и ни к чему спрашивать билеты, если кто идет в костюме.
– Нет, не может быть, – сказал другой милиционер. – Детей мы никак не пропускали.
Все‑таки милиционеры решили отправить на поиски Травки двух своих товарищей. Те не нашли Травки, но вместо него привели маме Алюту.
Мама бросилась к Алюте и торопливо заговорила:
– Это ты, Алюта – воздушный слоненок?
Алюта не успела ничего ответить, только улыбнулась.
– Как же ты, такая большая девочка, и учишь мальчика прыгать с парашютом? Скажи, он разбился?
Алюта даже удивилась.
– Нет, я его не учила прыгать. И он не разбивался.
– Так где же он тогда? Ты берешь его с собой на луну?
– Да нет, меня и самое‑то не берут. Обещали даже написать папе и в школу, что я собралась лететь без позволения и чуть было не помешала их полету.
Мама видела, что девочка ни в чем не виновата, но она так переволновалась, что продолжала нападать на нее будто Алюта какая‑нибудь похитительница детей.
А Алюта видела, что мама очень волнуется, и старалась говорить так, будто бы ничего, ну, ровно ничего не случилось.
– Ну, мы с ним расстались на соловьиной аллее. Мы с ним, правда, не попрощались, но только он, конечно, пошел домой. Вот честное пионерское, я так думаю, что он пошел домой. А у пионеров все слова честные.
Мама продолжала волноваться.
– Да нет, он домой не возвращался. Ну, поедем сейчас со мной. Покажи мне место, где ты его оставила. Ну, пожалуйста, поедем.
Алюта не знала, что ей и делать. Ей было жалко Травкину маму, и самой ей было немножко не по себе: ведь она оставила товарища одного, не разыскала его тогда. Может быть, и правда, Травка попал в беду.
Но ей очень хотелось посмотреть, как будет отправляться ракета. Не напрасно же она летела из Ангарогэса и храбро прыгнула со стратоплана. А потом она все‑таки тайком надеялась, что вдруг что‑нибудь случится и ее все‑таки возьмут на луну.

Если бы мама знала!

Если бы мама знала, что Травка летает на дирижабле почти над самой ее головой, она, наверное, перестала бы так теребить Алюту. Но она даже забыла, что Травка вылетел в Циолковск на дирижабле, хотя ей и говорили про это по радиотелефону.
И Железнов, и Катенин, и Травка хотели показать маме с Алютой, что они тут, рядом, но у них ничего не выходило. Они проплывали над самой маминой головой и давали громкие сигналы. Но вокруг летало столько аэропланов, дирижаблей и воздушных велосипедов, что ни мама, ни Алюта не обращали никакого внимания.
Травка написал: „Мама, я здесь. Алюта, твой папа тоже здесь“. Он выбросил записку из окошка гондолы, но бумажка поплыла по воздуху и упала далеко на аэродроме. Травка посмотрел на обоих летчиков. Те посмотрели друг на друга.
– Делать нечего, придется слезать, – сказал Спартак Васильевич. – Давай трап, Катенин.
И. И. Катенин подошел к механизму, при помощи которого из гондолы выбрасывалась лесенка.
Но тут раздался голос по радио:
– АЛЛО! ВО ВРЕМЯ ОТПРАВЛЕНИЯ ЗВЕЗДОЛЕТА ЗРИТЕЛЯМ ОСТАВАТЬСЯ ВБЛИЗИ АЭРОДРОМА ВОСПРЕЩАЕТСЯ. ВСЕМ, КТО НАХОДИТСЯ НА ЗЕМЛЕ, НЕОБХОДИМО СЕЙЧАС ЖЕ ОТЪЕХАТЬ НА ДВА КИЛОМЕТРА. АЭРОПЛАНАМ И ДРУГИМ ТЯЖЕЛЫМ ЛЕТАТЕЛЬНЫМ МАШИНАМ ОТЛЕТЕТЬ НА ПЯТЬ КИЛОМЕТРОВ. ДИРИЖАБЛЯМ – НА ДЕСЯТЬ КИЛОМЕТРОВ. ЗВЕЗДОЛЕТ ВЫЗОВЕТ ПРИ ОТПРАВЛЕНИИ ВИХРЬ ГРОМАДНОЙ СИЛЫ. ОСТАВАТЬСЯ БЛИЖЕ, ЧЕМ УКАЗАНО, КРАЙНЕ ОПАСНО.
– Я так и знал, – сказал Катенин. – Летим. – И он снова стал на свое место к рулям дирижабля.
– А как же с дочкой? – произнес Железнов. – Она ведь здесь одна, в чужом городе. Ты один не справишься? Я бы слез.
– Чудак! – ответил Катенин. – Ты что, не видишь, что управление раздельное. Моторы – одно, а рули и оболочка – другое. Где же здесь справиться одному, особенно при вихре? Это тебе не аэроплан. Дирижабль – машина не очень‑то поворотливая. Особенно этот мой старик. А твоя дочка не пропадет. У нас в Союзе ребята не пропадают. Я знаю.
Железнов отвернулся к моторам и замолчал.
– А я‑то? – воскликнул Травка. – Меня‑то и забыли. Все равно я управлять дирижаблем пока не умею.
Старшие молча переглянулись. Потом Железнов весело крикнул:
– А ведь верно!
– Я так и знал! – закричал И. И. Катенин еще веселее. – Я так и знал, что Травка у нас молодчина!
Травке тоже стало весело. Пока спускали лесенку, он даже попрыгал на одной ножке в гондоле. И. И. Катенин строго посмотрел на него и сказал очень серьезно:
– Лезь, да, смотри, не свались. Это тебе не шалости.
Дирижабль немного отлетел в сторону, где было поменьше народа, и остановился так низко, что до него можно было бы добраться по обыкновенной березе. Лесенка опустилась к самой земле.

Если бы мама видела, как Травка спускается по воздушной лесенке, она поняла бы, что не зря беспокоилась так о своем сыне. Дирижабль довольно сильно относило ветром. Лесенку никто не держал, и она раскачивалась по воздуху из стороны в сторону. Ступеньки уходили из‑под ног. Сверху наклонился Железнов и давал Травке советы:
– Только цепко! И только храбро!
Травка действовал и цепко и храбро. Поэтому он благополучно спустился на землю. Он посмотрел наверх, улыбнулся и помахал летчикам рукой. Потом он побежал к воротам станции межпланетных сообщений.
Перед воротами не было видно ни мамы, ни Алюты. Вообще там никого не было. Милиционеры окружили площадь перед воротами и не пускали туда никого. Для самих милиционеров стояли наготове большие автомобили вроде открытых автобусов.
Все веселье Травки пропало. Он чуть не заплакал. Дирижабль с тихим рокотом плыл над ним. Травка поднял голову и развел руками: „Никого нет!“
Из окошечка гондолы высунулся Железнов и бросил Травке бумажный белый комочек. Комочек упал к самым Травкиным ногам. Это была небольшая гайка, обернутая бумагой. На бумаге было написано:
– Они садятся на троллейбус.
К Травке подбежал милиционер, схватил его за плечо и спросил, тяжело дыша от бега:
– Тебе куда, мальчик? На дирижабль, на троллейбус, на солено́? Где твои родители?
– Конечно, на троллейбус, – ответил Травка. – Там моя мама.
– Так беги скорей на остановку, вон туда, а то не успеешь уехать. Тебя зашибет вихрем.
И милиционер показал Травке дорогу на остановку троллейбуса.

Приключения Травки

Троллейбусы шли только в одном направлении – от аэродрома. Они стояли по обеим сторонам шоссе двумя неподвижными рядами. Было похоже, что стоят два длинных поезда из троллейбусных вагонов. На каждом вагоне, словно две удочки, закинутые рыбаком в речку, виднелись наклонные шесты токоприемников. Пассажиры занимали места.
Травка бежал мимо вагонов. Мамы не было видно нигде. Он засматривал в лица всех женщин. Он отбегал от троллейбусов подальше, чтобы посмотреть в окна, не села ли уже мама с Алютой в вагон.
И вот в одном окне он увидел мамину синюю шляпу и белый воротник. Травка крикнул:
– Мама!
Та не оборачивалась. Сквозь стекло она не могла услышать Травкиного голоса.
Троллейбусы на той стороне шоссе начали отходить один за другим, но Травка не обращал на них внимания. Он достал из кармана гаечку от записки Железнова и хотел бросить ее в окно. Он уже размахнулся, но подумал, что стекло может разбиться, и опустил руку. Нужно было бросить в окно чем‑нибудь полегче, но ни в карманах, ни под ногами ничего подходящего не было.
Вдруг у него на глазах мама исчезла. Только что сидела у окна и исчезла. Вместо нее на Травку смотрела женщина в маминой шляпе, в мамином воротнике, но с совсем чужим, незнакомым лицом. И костюм на ней был не мамин – голубой, а чужой, темнокрасный.
Травке стало пусто и неприютно. Троллейбусы на его стороне начали трогаться в путь. Вот проплыл мимо Травки вагон с темнокрасной женщиной. Нужно было что‑нибудь делать. Он побежал обратно, к тем троллейбусам, которые еще стояли на месте. Несколько раз ему казалось, что он видит маму, а один раз мелькнуло будто бы Алютино лицо. Но на самом деле все это были не они.
Последний троллейбус тронулся и прошел мимо Травки. И вдруг он снова увидел маму. Она сидела за окном спиной к нему, на заднем сиденье троллейбуса. Рядом с ней был виден кто‑то в сером неуклюжем костюме, со спутанными белокурыми волосами и без шапки. У Травки защекотало в сердце. Он побежал за троллейбусом, но ему показалось, что ноги не слушаются его.
Травка перестал дышать и побежал изо всей силы. Он протянул руки вперед и вдруг схватился за обод громадного запасного колеса, которое висело сзади, на кузове машины. Травка подпрыгнул обеими ногами, начал помогать себе руками и коленями, залез в колесо и, наконец, уселся в нем, как птенчик в гнездышке.
У него гулко билось сердце. Так, наверное, бьется сердечко у птенца, когда он, еще не умея летать, вдруг выпал из гнезда, а чья‑то чужая и страшная рука подняла его и посадила на место.
Троллейбус шел все быстрее и быстрее. Травку выбрасывало из колеса. Ему казалось, что дорога притягивает его к себе. Он запрятал руки и ноги за толстую шину, чтобы только как‑нибудь удержаться и не выпасть из своего домика. Скоро Травка почувствовал, что его уже не выбрасывает. Троллейбус будто бы согласился: едет мальчик, ну и пусть себе едет.
Травка отдохнул, сердце у него перестало биться так сильно. Он решил расположиться поудобнее: уселся на резиновую шину, спустил ноги и стал осматриваться вокруг. Из‑под колес троллейбуса вырывалась серая дорога. Если смотреть под самые колеса, она казалась быстрой речкой, которая с шипением мчится куда‑то назад. Дальше шоссе текло спокойней и, наконец, тихо‑тихо уходило к самому небу.
Наверное, троллейбус давно уже прошел два километра, но продолжал все так же, без остановок, итти вперед. Справа и слева неслись столбы, деревья и домики в садах. Они неслись тоже назад, не отставая от дороги и не перегоняя ее. В небе шуршали воздушные велосипеды и рокотали самолеты. Вдали плыло несколько дирижаблей. Они летели в ту же сторону, куда шел троллейбус.
Прямо перед Травкой болтались две толстые веревки. Они мешали ему смотреть и ударяли его по ногам. Раз веревка даже мазнула его по щеке. Травка рассердился, поймал ее и замотал за какой‑то крючок. А другая веревка так и осталась болтаться.
Но как раз эта самая веревка и спасла Травку от несчастья.

Авария троллейбуса

Травка уже давно ни за что не держался. Вдруг троллейбус внезапно ускорил ход; шина, на которой сидел Травка, вырвалась из‑под него, и он полетел в воздух. Хорошо, что он успел схватиться за веревку, а то он обязательно расшибся бы о твердый дорожный асфальт.
Травка повис на веревке. Он хотел вернуться обратно в свое гнездо. Он барахтался, перебирал ногами, стараясь делать в воздухе самые большие шаги, но ему никак не удавалось дошагнуть до колесного обода. Наоборот, его постоянно относило назад и иногда поднимало так высоко, что он видел в окне маму с Алютой и заметил даже, что они весело разговаривают. Он закричал, но голос у него ослабел от испуга и совсем не был слышен из‑за шума ветра и троллейбусных колес.
Водитель троллейбуса с удивлением поворачивал ручки контроллера. В моторе не было тока. Машина катилась под гору сама собой.
„Что такое? – подумал водитель. – Неужели на Москваленстрое продолжается авария? Неужели не удалось еще победить горячую реку? И снова понадобилось наше электричество?.. Да нет, быть этого не может! Нас бы предупредили. Неужели у меня радио испортилось?“
Он повернул выключатель радио, который находился у него в кабине. По радио были слышны голоса.
– Нет, и радио работает, – пробормотал водитель. – Это авария в моей машине.
И действительно, троллейбус скатился с горы, прошел немного по ровному шоссе и сам собой остановился.
Водитель выскочил из кабины. Перепуганные пассажиры прильнули к окнам. Водитель заглянул на крышу троллейбуса. Веревка одного из шестов, похожих на удочки, была туго натянута, шест был пригнут к самой крыше.
„Что же это за рыбка попалась? – подумал водитель. – Она так, пожалуй, и удочку утащит с крыши“.
Он обежал троллейбус и увидал Травку. Травка запутался в веревке и никак не мог освободиться. Водитель рассердился. Он закричал:
– Так вот это какая рыбка! Оказывается, это мальчишка‑шалун! Безобразник!
Травке было все равно. Пусть его называют безобразником или даже еще как‑нибудь. Только чтобы скорее освободили от веревки. Веревка резала ему руки и бока. Во время хода троллейбуса его несколько раз больно ударило о кузов машины.
– Я не нарочно, – проговорил Травка. – Снимите меня, пожалуйста, товарищ.
– Нет, так и виси теперь, – сказал товарищ очень сердито, а сам схватил Травку снизу за ноги, высоко поднял его кверху и добавил: – Разматывайся скорее. Да как же ты попался на удочку‑то? Карась!
Травка освободился от веревки, и ему почему‑то стало очень обидно, что его назвали карасем. Когда водитель поставил его на землю, он сказал, потряхивая оцепеневшими руками:
– Я вовсе не карась. Я – Травка.
– Ну, конечно же, Травка! Он, конечно, он! – вскрикнула мама и схватила на руки своего сыночка. (Когда внезапно остановился троллейбус, она вышла вместе с другими пассажирами посмотреть, в чем дело, и вдруг увидела Травку прямо перед собой).
Другие пассажиры окружили маму и ее сына. Мама прижимала к себе Травку. Он был теплый, только щечки холодные. От него пахло, как всегда, мылом и теплыми волосами. И еще пахло бензином и пылью. Это был ее Травка, ее маленький сын.
Вокруг столпились пассажиры. Мама еще в дороге рассказала им, что ищет своего пропавшего мальчика. И теперь они радовались вместе с нею. Из троллейбуса вышла Алюта. Она тоже хотела обнять Травку, но мама ей не давала. Она повторяла без конца:
– Недаром я поехала сюда разыскивать сына. Я же знала, я же знала, что он здесь!
– Нет, мамочка, ты не знала, – перебил ее Травка. – Вот я действительно знал, что ты едешь в троллейбусе. Если бы ты знала, ты давно попросила бы вожатого остановить машину. А то я весь исстукался об нее.
Даже сердитый водитель не выдержал и заулыбался.
Аварии никакой не было.
Просто Травка оттянул токоприемник, и в мотор перестал попадать с проводов электрический ток.

Еще один способ разговаривать на расстоянии

Водитель вошел в свою кабину и дал предупреждающий гудок. Пассажиры заторопились к своим местам. Мама сказала:
– Ну, Алюта, бери Травку за ручку и пойдем садиться.
Она подумала, что посадит Травку к себе на колени и ни за что уж не выпустит его из рук до самого дома.
Но Травка вырвался и отошел в сторону. Что это? Вести его за ручку? Разве он маленький? И Алюта разве такая уж большая?
Водитель выглянул из своей кабины и крикнул:
– Садитесь, граждане! Едем дальше.
– Мы не поедем, – ответил Травка. – Мы полетим в Москву на дирижабле.
Мама не знала, что ей и делать. Ей было неловко перед остальными пассажирами, что у нее такой непослушный сын. А она его еще искала и беспокоилась за него. Пассажиры выглядывали из окон. Водитель давал нетерпеливые гудки.
– Едем Травка, – сказала мама ледяным голосом.
Травка настаивал на своем:
– Мы полетим на дирижабле.
Мама хотела поступить совсем строго, но, оказывается, Травка вовсе не выдумал про дирижабль. Над троллейбусом уже давно делал круги серебристый воздушный корабль. Он снизился над самым шоссе и остановил моторы. В окне гондолы показался Спартак Васильевич Железнов. Он крикнул в рупор:
– Алюта!
Алюта сразу узнала голос своего отца. Она подняла голову кверху, вместо рупора приложила ко рту ладони и крикнула в ответ что есть силы:
– Папаха! А ты как сюда попал?
– Ну, как там, на луне? – кричал Спартак Васильевич с дирижабля. – Привезла мне луненочка?
– Это мой папа, – сказала Алюта. – Он всегда меня дразнит. Но только он добрый. Вот честное пионерское – добрый.
– Да я с ним знаком, – ответил Травка понимающим голосом. – Он ничего папа. Довольно добрый. Мы с ним прилетели сюда на дирижабле. Я ведь еще не успел вам всего рассказать: так вы меня затормошили.
– Лезь сюда! – доносилось с дирижабля. – И Травку бери с собой. Да и маму его захватывай. А то вы все опять растеряетесь.
Пассажиры смотрели в окно. Водитель вышел из кабины и с интересом слушал необычайный разговор. Железнов заметил его и прокричал ему в рупор:
– Эй, товарищ! А ты чего стоишь? Ты по расписанию работаешь или для прогулки? Отправляйся‑ка! А с этими гражданами мы тебя еще перегоним.
Водитель сказал: „Чудно!“ и полез на свое место. На проводах у медных головок токоприемников, похожих на удочки, с треском запрыгали синие электрические искры. Троллейбус тронулся и укатил.

Груши на дороге

Дирижабль отлетел немного в сторону и выбросил трап. Мама, Травка и Алюта пошли садиться. Они перепрыгнули через канавку, которая проходила вдоль шоссе, и пошли мимо фруктового сада. На деревьях висели большие золотистые груши. Ветки деревьев были укреплены подпорками, – а то они сломались бы под тяжестью груш.
– Погодите‑ка минутку, – сказал Травка. – Сейчас я вас угощу.
И он полез под колючую проволоку, которая окружала сад, чтобы туда не заходили коровы. Мама заволновалась.
– Что ты делаешь, Травка? Куда ты лезешь без позволения? Как тебе не стыдно? (Она подумала, что за день Травка окончательно испортился).
Но Травка отвечал спокойно:
– А ты не видишь разве вывески? Это не мандарины на аллее. Мандаринов мало, их только что разводят. А это груши для всех.
И действительно, на воротах сада висела вывеска:

САД ОБЩЕГО ПОЛЬЗОВАНИЯ.
ЕСЛИ ТЫ УСТАЛ И ХОЧЕШЬ ПОДКРЕПИТЬСЯ, ВОЙДИ В САД И ВОЗЬМИ ГРУШ, СКОЛЬКО ТЕБЕ НУЖНО.
ДЕРЕВЬЯ ПОРТИТЬ ВОСПРЕЩАЕТСЯ.

Травка пробрался к дереву и сорвал самую красивую грушу. Вдруг к нему подошел садовник и покачал головой:
– Ты что же это, мальчик, сорвал грушу? Она ведь незрелая. Все равно что деревянная на вкус. Возьми‑ка вот отсюда. Эти повкуснее. Сам скажешь, коли отведаешь.
Он показал Травке ряды груш, уложенных под деревьями на соломенной подстилке, выбрал три самые большие и протянул ему.
– А маме? – сказал Травка. – А Алюте? А Спартаку Васильевичу? А командиру Катенину?
– Э, да вас много! – сказал садовник. – Ну, бери целое решето.
Травка растерялся. У него в руках оказалось тяжелое решето с грушами.
– Помогите мне, пожалуйста, – попросил Травка садовника.
Садовник никогда не видал дирижабля вблизи, и ему было интересно посмотреть воздушную машину.
Мама и Алюта ждали Травку. Они замотали вокруг дерева причальный канат, спущенный с дирижабля. Дирижабль перестало относить ветром. Лесенка было готова. Сверху торопил И. И. Катенин. Но с решетом никак нельзя было взобраться по воздушной лесенке. Пришлось рассовать груши по карманам.
Лесенку снизу держал садовник, так что даже мама поднялась в гондолу без особенного страха. Потом садовник отмотал канат, летчики подняли трап и причал в гондолу и включили мотор.

Дети и их родители

Мама познакомилась с летчиками и рассказала им про свои страхи, про то, как она боялась, что с Травкой что‑нибудь случится и он совсем не вернется домой.
– Ничего не случится, – сказал Железнов. – Пусть с детства приучаются к самостоятельности.
Он даже не поздоровался со своей дочкой Алютой, а только потрепал ее волосы и спросил:
– Сердечко‑то здорово колотилось, когда парашют не раскрывался? А я ведь знал, что в стратосфере он не раскроется. Только думал, что ты все равно не прыгнешь. Нехватит смелости. А ты прыгнула. Ну, молодчина! Храбрая.
Он поцеловал ее в глаза, в лоб, в носик и добавил:
– Вырастешь – будешь капитаном воздушного корабля. А пока премия за мной.
Алюта покраснела от гордости. Потом она заметила, что Травка смотрит на нее, и сказала:
– Вот мне какую премию надо: возьмем этого мальчишку на стратоплане с собой в Ангарогэс.
Железнов даже обрадовался.
– Травку‑то? Обязательно! Мы же с ним друзья!
Травкина мама чуть не вскрикнула от испуга:
– Ну, что вы такое говорите, товарищи? Он ведь еще маленький. Кто же его пустит?
Травка сказал маме таким голосом, который сам много раз слышал, особенно когда не слушался или шалил:
– Сколько раз я говорил тебе, мама, что я не маленький, а средний. Но только я, конечно, никуда не полечу без позволения. Вот только разве папа позволит и уговорит тебя меня отпустить.
– Прилетим домой и позвоним ему по телефону, – сказала мама. – Я уверена, уверена, что и он тебя не отпустит. Вот он даже сейчас занят на работе, но все‑таки много раз звонил и все беспокоился, почему тебя нет дома. Он еще и не знает, что ты нашелся.
– А где он работает? – спросил Железнов.
– На электростанции номер два, – ответила мама. А Травка объяснил:
– Он добывает ток для уличных механизмов.
– Я так и знал, что он добывает ток! – весело сказал Катенин. – А вот мы вызовем его по радио.
Он повернул ручку радиотелефона, и в рупоре раздался папин голос:
– Кто меня спрашивает?
Сын не выдержал и закричал в микрофон:
– Это я! Травка!
– Откуда ты? – спросил папа.
– С дирижабля! И мама тут со мной, и Алюта!
– Значит, мама тебя все‑таки разыскала? – спросил папа.
– Нет, – ответил Травка. – Она меня так и не нашла. И даже уехала без меня. Я сам‑то насилу ее догнал.
– Ах, вот как! Ну, молодчина, – сказал папа таким ласковым голосом, что Травке вдруг захотелось никуда не улетать, а захотелось просто посидеть у папы на коленях, как будто он еще маленький.

Радиоперекличка

Папа продолжал говорить:
– А здесь все время твои друзья спрашивают о тебе по телефону. И Солнечка, и Махрютка, и Тюка. Я уже им по телевизору свою станцию показываю, чтобы им не было скучно. Слушайте, ребята! Травка нашелся! – сказал папа кому‑то, и в ответ послышались голоса:
Солнечкин: Здравствуй, Травка! Ты нашелся? Приходи завтра пораньше в детский сад. Я придумала новую песенку. Про звездолет и ребенка.
Махрюткин: Травка! Я думал, что ты улетел на луну. Я обрадовался! Я думал, ты привезешь мне кусочек луны. Она будет светить по ночам в моей комнате.
Тут Алюта не выдержала и сказала:
– Фу, какой глупый! Луна вовсе не светит. Она только отражает свет, как зеркало.
А Тюкин голос пищал:
– Здравствуй, Алюта! Здравствуй, воздушный слоник! Прилетай к нам опять на зонтике. Я с тобой поеду. А то не взяли меня на самокаточку, а сами теперь на дирижабле катаются!
Папин голос перебил разговор ребят:
– Ну, ребята, довольно. Слушайте дальше. Травка, у вас на дирижабле есть телевизор? Попроси‑ка его включить.
И. И. Катенин включил телевизор, и все увидели на экране папу. Он стоял в большом светлом зале. Зал был серебряный и голубой. На блестящем полу возвышаюсь четыре громадные машины, похожие на восьминогих пауков. Папа поднялся по лесенке на одну из этих машин и продолжал рассказывать:
– Это генераторы. Они вырабатывают электрический ток. А электричество и светит, и греет, и заставляет работать трамваи, троллейбусы, поезда метро, подвижные улицы, соленоидную железную дорогу, и исполняет еще много‑много разных нужных человеку дел.

Счастливого пути, товарищи!

Тут вдруг картина на экране исчезла, папин голос умолк, и вместо него кто‑то торжественно произнес:
– ВНИМАНИЕ! ДАЕМ ЦИОЛКОВСК. ЗВЕЗДОЛЕТ ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ЛУНУ. ОТ ИМЕНИ ВСЕХ ЛЮДЕЙ ПОЖЕЛАЕМ УСПЕХА СМЕЛЫМ ПУТЕШЕСТВЕННИКАМ В МЕЖПЛАНЕТНОМ ПРОСТРАНСТВЕ.
На экране появился звездолет. Все двери в нем были крепко завинчены. Лесенки убраны. Кругом не было ни одного человека. Все затихло. Раздался совсем негромкий гудок.
И вдруг поднялся ужасный вой. Звездолет на экране прыгнул вверх и исчез. Дирижабль ударило ветром. Все, кто находился в гондоле, еле устояли на ногах. Потом все бросились к окнам.
Пересекая небо, летела огненная ракета. Стало уже темнеть, и огненный ее хвост светил ярче самой яркой звезды. Было заметно, что ракета летит все быстрее. Ее хвост обратился в маленькую тусклую звездочку, и, наконец, она исчезла совсем.
Луна всходила далеко на горизонте. Казалось, что звездолет улетел совсем в другую сторону и что он никак не сможет попасть на луну. Но звездолету нужно было шесть суток, чтобы долететь до луны. А за это время луна сама должна была передвинуться, встать на пути звездолета и ждать в гости храбрых путешественников.

Ну, вот и все!

– Ну, вот и все, – сказал папа. – Рассказ окончен. Пора тебе ложиться спать.
– Как кончен? – закричал удивленно Травка (настоящий). – А мама с Травкой вернулись домой?
– Конечно, вернулись, – ответил папа. – Почему же им не вернуться?
– А папа вернулся?
– Вернулся.
– А разве они не пустили Травку лететь в Ангарогэс?
– Нет, не пустили. Они обещали потом слетать туда с ним вместе.
– А что стало с Алютой?
– Она выросла и сделалась командиром звездолета.
– А инженер Стовбырь и другие летчики вернулись из лунного путешествия?
– Конечно, вернулись. И стали героями Советского союза.
– А что стало с Травкой?
– А это мы увидим, когда ты вырастешь большой. Постарайся сделаться таким, чтобы все были рады.